Все оказалось легче, чем я думала. Работник банка, занимающийся трастовыми фондами, имел внушительный опыт работы по оформлению дарственных религиозным учреждениям. И когда я сказала, что не хочу, чтобы епископ смог наложить лапу на эти деньги, он сложил из пальцев фигу и состроил гримасу, показывая, что он прекрасно меня понял.
Я продолжала присматривать за работами в Сертозе, и доктор Касамассима призвал меня помочь с планами по созданию международного центра. Ему казалось, что я смогу добыть деньги у американцев. Я все чаще и чаще виделась со своими старыми друзьями из лицея Моргани – Клаудией, Сильвией, Фабио, Роселлой, Джулио, Алессандро, но даже при этом, успевала проводить довольно много времени в Санта-Катерина. Новую библиотеку уже достроили (очень красиво), и все книги обработали тимолом, но брошюровка и сборка книг еще продолжалась. И было много проблемных экземпляров, отложенных в сторону для специальной обработки, так что я могла быть полезной по вечерам.
Когда я вновь появилась, мадре бадесса предложила мне мою старую комнату, как будто я находилась в отъезде какое-то время и вернулась наконец домой (только никто меня не спрашивал, где я была). И хотя я отклонила ее любезное предложение, я действительно ощущала себя по-настоящему дома в Санта-Катерина. На самом деле меня удивляла сила моих чувств к этому месту (когда чувствуешь себя очень удобно) и к сестрам.
«Особые дружеские отношения» в основном не одобрялись в монастырях, потому что они мешали главным отношениям – между человеком и Богом, но это правило, похоже, не действовало в Санта-Катерина. По крайней мере я чувствовала, что у меня есть среди монахинь особенные друзья. В первую очередь сестра Джемма, конечно же, которой предстояло принять пожизненный обет в конце месяца, и мадре бадесса. Было трудно не довериться им, трудно не рассказать историю Аретино, историю моего великого путешествия, особенно когда пришла новость об анонимном трастовом фонде на библиотеку, вызвавшая огромную радость. Поскольку мадре бадесса думала, что Аретино был возвращен епископу, я не могла открыть ей ничего другого, не скомпрометировав ее. Она была бы вынуждена рассказать епископу или же врать самой себе. Я не чувствовала, что тайна так уж сильно давила на меня.
Конечно, если вычеркнуть из моей недавней жизни Аретино, оставалось мало, чем можно было бы поделиться с сестрами, не так ли? Ну, был Тони, конечно же. Он вернулся через неделю и собирался отвезти меня в поместье Демидофф до торгов, а после мы собирались на неделю в отпуск в Сардинию. Но и о Тони я не хотела рассказывать монахиням, да и не должна была. Монастырь – место, где не следует говорить о своей жизни. Это часть его raison d'etre.