На следующий день после нашего прибытия в Ялу мы ужинали в обществе богатой дамы буддийского вероисповедания, по-видимому приятельницы или родственницы тайского аналитика. Ее сопровождал мужчина, возможно шофер или телохранитель, чья бессловесность, связанная, надо думать, с его низким общественным положением, создавала резкий контраст словоохотливости нашего информированного спутника. Ресторан, где мы ужинали, или другой ресторан на той же улице за несколько недель до этого стал объектом нападения; жертв, насколько мне известно, не было, хотя несколько человек получили легкие ранения. И хотя было немало более смертоносных налетов, в общем они все-таки отдают каким-то любительством по сравнению с другими акциями, совершаемыми в мире приверженцами того исламистского движения, в причастности к которому ныне подозревают здешних бунтарей, если не всех, то некоторых из них. Места в Яле, где за последние несколько месяцев совершались подобные акции, больше не представляли секрета для нас, то есть для Филиппа, журналиста и меня: утром молодая переводчица-мусульманка, которой мы назначили встречу в вестибюле отеля и вскоре обнаружили ее там сидящей на диване, вернее, ерзающей на самом его краю, едва касаясь сиденья ягодицами, словно на иголках, и всем своим видом выражающей, как ей не по себе (она так и не избавилась от этого дискомфорта, словно бы работала с нами вынужденно, против воли), представила нам исчерпывающий перечень этих терактов, причем с нескрываемым удовольствием. Столь же приятное чувство выпало на ее долю, когда, возвращаясь на мопеде из Паттани, она остановилась, чтобы осмотреть следы взрыва, который накануне разнес армейскую машину, — ни одной подробности потерь и разрушений не упустила, упомянула даже о том, где и в каких позах лежали те, кому так не повезло, и с шаловливой грацией сообщила, что «улицы для бомб», по которым удары наносятся чаще, — это те, где больше баров со шлюхами и клубов караоке. (Но если не считать того, что она возлагала на американцев и, само собой, на евреев всю ответственность за здешний раздор, который сама же предварительно объявила неотвратимым и даже благотворным, мне всего труднее простить переводчице, что она затащила нас с журналистом в смрадный — зато для правоверных! — кабачок, поскольку в тайском ресторане есть отказалась, а в менее омерзительное мусульманское заведение пойти не рискнула, опасаясь встретить знакомых: не хотела, чтобы ее видели в нашем обществе.)
Как зачастую бывает в городе, разделенном по этническим или религиозным причинам, в Яле, кого ни возьми, всяк клянется, что он лично никакого касательства к противостоянию не имеет, восхваляет доброе согласие, в котором общины жили прежде, пока между ними не посеяли отчуждение, а то и злонамеренно восстановили друг против друга. Еще принято, по крайней мере среди буддистов, утверждать, что в этих беспорядках замешана не другая община, а только ее «ничтожное меньшинство», к остальным же выражать симпатию, хотя зачастую уже следующей фразой, в которой прорывается тотальное недоверие к этой общине, они сами себя опровергают. (Равным образом и переводчица-мусульманка заявляла, что «все ее лучшие подруги — буддистки», хотя ни одной из них назвать не смогла, и твердила, что «насилия никто не хочет», но тут же оправдывала его применение в том или другом отдельно взятом случае.)
Так и дама-богачка, извлекая изо рта рыбью кость, застрявшую между зубами, — остаток блюда, столь красноречиво демонстрирующего превосходство тайской кухни, до того изумительного, что даже аналитик на время замолчал, чтобы полнее насладиться, — итак, дама, не преминув высказать все, что положено, в похвалу благородному пристрастию подавляющего большинства мусульман к миру, предупредила, что мы рискуем, забредая, пусть даже при свете дня, в те части города, где они обосновались. Мы-то к тому времени уже успели убедиться, что никакой опасности нет и в помине, по крайней мере для иностранцев. Но даже тайскому аналитику, горячему стороннику примирения, не всегда удается воздержаться от замечаний, выдающих задние мысли не столь благовидного свойства. Так, увидев девушек под покрывалами, вероятно лицеисток, обновляющих свежей краской белую разделительную линию на тротуаре — дело происходило в пору школьных каникул, — он обронил, что мол, это безобидное занятие «по крайней мере мешает им делать глупости».