…Да. Ньютон прав: Ars longa, vita brevis. А его путь только начинается, хотя и позади уже немало лет. А что было бы, если бы Джин или другая женщина стала его женой? Прощай привычный уклад жизни, спокойная ночная работа, клубные беседы… Пошли бы дети… И что тогда делать с миссис Смит-старшей, которая переселилась в Глазго и так замечательно ведет профессорский дом?
Кеймс и Юм оставили в покое углубившегося в себя профессора. Налив себе портвейна из принесенной слугой бутылки и смакуя его, Юм говорил о своей работе над «Историей Англии», которую он писал в библиотеке эдинбургской коллегии адвокатов, где недавно занял должность хранителя. Эта должность считалась почетной синекурой. К тому же она давала Юму постоянный доступ к хранилищам самой богатой в Шотландии библиотеки.
— Вы знали прежнего хранителя, ученого антиквара Гудолла? В последнее время он за своим столом либо спал, либо разглагольствовал о королеве Марии Стюарт, которую почитал, как католики почитают святую деву Марию. Как-то я пришел за книгами, а Гудолл храпит в кресле. Я окликнул его, но безрезультатно. Тогда я наклонился и негромко сказал ему на ухо: «Королева шотландцев Мария была потаскуха и убийца!» Старик встрепенулся и, еще не открывая глаз, завопил: «Это гнусная ложь!»
Громкий хохот вывел Смита из задумчивости. Юм заметил это и сказал:
— Если вы завтра свободны, Смит, приходите ко мне в библиотеку. Поступили новые французские книги. Среди них два тома
Смит знал об
Как ярко и смело играют у этого француза идеи великих англичан — Бэкона, Ньютона, Локка! С какой строгой логичностью эти идеи приведены здесь в систему! И к тому же это пишется и публикуется вo Франции, где философ рискует за свои сочинения попасть в крепость, что и случилось несколько лет назад со вторым издателем
Да! И природа, и человек, и общество могут и должны познаваться опытным, исследовательским путем! Разум человека призван заменить слепую веру, религия должна быть изгнана из науки!
С этого дня Адам Смит стал приверженцем и другом
Издатели выпустили только два номера журнала. Его пришлось закрыть из-за нападок духовенства.
С годами критическое отношение Смита к религии укрепилось. Правда, он не высказывал его публично и избегал прямых столкновений с попами. Их «мерзкие пасти» больше кусали Юма, хотя тот шел в своем неверии, возможно, не столь далеко, как его друг. Юм прикрывался от попов своими связями в аристократических кругах и был иной раз не прочь нарочно позлить их. У Смита не было для этого ни связей, ни темперамента.
Но уйти от мелких стычек он не мог. В Глазго пресвитерия отличалась особой нетерпимостью и пыталась вмешиваться в жизнь людей, как сто лет назад, когда она свирепствовала наподобие испанской инквизиции. Во второй половине XVII века в Шотландии имелись приходы, где треть всех взрослых женщин была сожжена на костре по обвинению в колдовстве и ереси! Последняя ведьма была сожжена в Шотландии в 1722 году, за год до рождения Смита.
Теперь, правда, нравы были уже не те. Церковь понемногу сдавала свои позиции, но не отказывалась от прав на охрану человеческих душ от еретической скверны. Ни сжигать, ни клеймить людей она уже не могла, но публичное осуждение с церковной кафедры имело еще немалую силу.
На одной из проповедей в церкви было замечено, что профессор Смит подозрительно улыбается и качает головой. По просьбе пресвитерии принципал университета поставил ему на вид, но удовлетворился тем объяснением, что профессор делал это по рассеянности.
Смит обратился в совет университета с просьбой отменить обязательную молитву перед каждой его лекцией. Совет не пошел на это, но молитва, которую по необходимости читал Смит, очень мало напоминала об официальной религии, а скорее была чем-то вроде философского раздумья вслух.
Неверие профессора не было тайной для студентов, но относились они к этому по-разному. Лорд Бьюкен, который в молодости был учеником Смита и по-своему уважал его, тем не менее сетовал уже после его смерти: «О достойный и почтенный муж, почему не был ты христианином?»
Впрочем, этот лорд лишь оправдал мнение, которое было о нем в университете. Один из гостей, слушая его разговор на каком-то университетском обеде и наблюдая почет, которым был окружен молодой аристократ, с удивлением спросил своего соседа по столу: