Он не спешил, ему и некуда было спешить. Статус заставлял спешить и ждать других, а он всегда приходил вовремя. После того, как тело главы рода увезли в морг готовить к погребению, Беджан покинул дом. Личный автомобиль без водителя, небольшая белая капля из зеркальных панелей на четырех колесах довезла его к храму. Он не задавал маршрут, не отдавал приказов роботу, зная, что его маршрут уже составлен, что неспящее око уже просчитало за него все вероятности, определив желания и потребности. Беджан много думал о том, сколько в жизни современного человека осталось воли, свободной от анализа и математического расчета, свободного от рационализаторского алгоритма и модных тенденций, которые задавал тот же незримый интеллект. Раньше люди называли его искусственным интеллектом, пока Бог не воспротивился, и не вышел закон, утверждавший волю и власть Бога, воссозданную в бесконечно мудром и идеально точном машинном коде. С раннего детства всех учили, даже детей третьего и четвертого круга, что интеллект вместил в себя мудрость и волю пророка и его апостолов, навеки вечные дав им новую жизнь, а людям шанс на спасение и немного счастья при жизни. Никто не обещал рай на земле, закон устанавливал обязанность каждого получить немного счастья. Как потешались его однокурсники над подобными формулировками, не понимая, не видя очевидных вещей, что жизнь каждого просчитана, определена и решена – это и есть тот идеальный мир, то, к чему так упорно стремилось человечество все сотни лет, тысячелетия проб и ошибок – желанный, понятный и справедливый священный мир.
Беджан оглянулся, прямо, глаза в глаза посмотрев в широкоугольную камеру, нависшую над подземным переходом. По дороге, закрытой от пешеходов прозрачными экранами, неслись робокары, сливаясь в ярких солнечных лучах в живую плазму, как лава, вырвавшаяся из недр земли, эта плазма меняла город, прожигала, прокладывала новые русла, разрушая старое, ниспровергая новое в пользу сверхнового. Подземный переход вел к мечети, стоявшей напротив храма. Спорившие в прошлом конфессии, смотрели друг на друга со спокойствием победителя, всегда понимая, что им нечего было делить между собой. Люди жили, умирали, рождались с мыслью, что так было всегда, лишь немногие, у кого был доступ, знали про религиозные войны, про борьбу за влияние и потоки ресурсов, борьбу за людской ресурс. Беджан тоже знал об этом, в своих поисках не переходя грань дозволенного, не углубляясь в исходники священных текстов. Он ходил в христианский храм не потому только, что по статусу был обязан это делать, ему нравилась атмосфера, так он приближался к Богу, как он его понимал и чувствовал. Камера знала, что он не пойдет в мечеть, что никто из прохожих, суетливо спешащих на службу, не пойдут по своей воле в мечеть, выполнив положенный намаз на восходе.
Беджан вошел в храм. Старые, оббитые железом в виде странных узоров, отдаленно напоминавших цветы, двери поддавались с трудом. Здесь никогда не было случайных людей, а для экскурсионных групп и делегаций двери раскрывали настежь, удерживая их железными крюками, огромными и уродливыми, почерневшими от времени, пахнущими кислой смертью. Крюки вонзались в плиты, массивные двери тянули на себя, прогрызая в когда-то белой композитной плите глубокие борозды, словно вспахивая землю, снова и снова, раз за разом, ожидая, что кто-то посадит семя, и взойдет колос. Беджан видел, как из земли вырастают эти колосья, переплетаясь друг с другом, превращаясь в величественные колоссы, рушащие этот город, как землетрясение, ниспровергая величие человека до грязных обломков и густой неопадающей пыли. И вокруг царит кислый запах смерти – так пахли в музее танки и другие ржавые машины, пробитые и сгоревшие до космической черноты машины смерти, сжигавшие, уничтожавшие людей, сжигавшие дотла тех, кто управлял ими, сидел внутри. Беджан часто ходил в музеи, на весь день застывая перед панорамами, разгуливая между обломками прошлых войн, впуская в себя, вбирая чужую смерть, не думая о том, была ли она заслуженной, может быть оправданной или случайной, нелепой, жалкой и нечестной. Смерть не знает оттенков, она и не должна быть никакой, как и жизнь, идущая сама по себе, пропуская через себя множество организмов, биотел, рисовавших в своем воспаленном воображении понятный и простой мир, бесконечно далекий от жизни. И все же Беджан знал запах смерти – запах, вкус ржавого сгоревшего железа, кислый и прогорклый вкус крови, несущей жизнь по руслам биотела, забирающей жизнь с собой. Вихрь мыслей, воспоминаний и тревог пропадал мгновенно, как Беджан входил внутрь храма, вторгался в неподвижность воздуха, насыщенного запахами ладана и гари от свечей, запаха настоящих книг и вкуса старого ржавого железа. Он растворялся в этом воздухе, позволяя себе не думать, а просто быть.