-- Дурак,-- страшным шепотом объявила Ленка,-- у нее же теперь жених! Как она завтра на свидание пойдет?
-- Жених!?-- восхитился Умница.
-- Тише. В Израиле это нормально -- здесь женятся в районе двадцати и семидесяти. Такая статистика. И ты со своей сукой можете ей всю жизнь испортить!
-- Ну уж,-- заморгал Умница,-- так уж и всю. Во всяком случае, первые семьдесят лет ей испортил не я,-- он вытащил из рюкзака связку копченой колбасы и потянул носом.- Спорим, у вас тут такой не делают? Давайте чай пить! А маме мы на мясорубке прокрутим и на хлеб с маслом намажем. Где тут у вас мясорубка, я прокручу!
- Сегодня будет вместе со всем багажем,- пообещала Ленка.- Мы тянули до последнего - чтобы уже в новую квартиру. Даже штрафы платили за хранение. Мы ведь всего несколько дней, как в Маалуху переехали...
- Некстати,- заметил Умница.- Нам ведь теперь всех наших созвать надо. Позвоните, чтобы привезли завтра. Но сначала позвоню я, а то все по работам расползутся...
Судя по количеству звонков, их клуб самодеятельной песни прибыл сюда в полном составе, как на гастроли.
- Умница, прекрати!- каждый раз требовала Ленка.- Ну посмотри, куда ты людей тащишь!
- Поздно, поздно отменять,- отмахивался Умница.- Алло, Лелю пожалуйста. Куда звоню? В Хеврон. Это Хеврон? Ну вот. Ты ей кто? Друг? И я ее друг, Фима Зельцер, она тебе про меня рассказывала?..
- Елка?! Здесь?!- ахнула Ленка.- На территориях?!
Действительно, трудно было представить Елку Смирнову донских казачьих кровей среди самых крутых поселенцев.
- Как она туда попала? - заверещала Ленка.
- Еще не знаю, мне только что Капланчики телефон дали,- констатировал Умница.- Она уже пару недель тут. Проводил ее туристкой к Капланчикам, а она уже и не у них... То ли поссорились, то ли рыжие тут нарасхват...
Ленка обиженно засопела:
- Капланчики мой телефон знают - тоже куда-то пропали...
- Все, все будут. Ты, Леночка, лучше бы что-то приготовила, жрать же все захотят. Ты ведь наших знаешь - им лучше жрать дать, а то они сами найдут...
Умница так ловко управлялся с Ленкой, что я с горечью осознал ( последние двадцать лет супружеской жизни можно было провести гораздо спокойнее.
- А ты, Боря, лучше бы за бутылкой сгонял - все-таки столько не виделись,- снизошел он и до меня.
- Для кого лучше? - поинтересовался я, не собираясь обеспечивать алкоголем всю эту шестидесятчину.
- Для людей лучше, Боря,- доступно объяснили мне.
... К полудню в доме царил багажный карнавал. Казалось, что любимый фарфор заменил Софье Моисеевне челюсти. Ленка и Левик с визгами: "Это же мой, мое, мои" носились по комнатам. Ленка - между кухней и прислоненным к стенке в коридоре зеркалом (обязательно разобьется, ну и пусть). Левик нагромождал свои вещи во всех углах. Теща втихаря вила гнездышко в лучшей комнате. Умница, в обнимку с термосной китаянкой, дрых в полкомнате на раскладушке. Козюля отдыхала под ее брезентом.
Казавшиеся до переезда такими необходимыми полкомнаты, оказались вдруг "собачьей конурой", "карцером", "склепом, куда мне еще рано, потерпите совсем немного" и "массажным кабинетом". Никто не хотел губить в этом месте ни свою юность, ни свои последние годы, ни лучшие годы жизни, ни, тем более, зрение. И я решил полюбить Умницу за то, что он спас семью.
Сидя посреди всего этого бардака, я испытывал мучительные предотъездные эмоции - а чего было их не испытывать - вещи те же, люди те же, даже квартира похожа. Нет, серьезно, каким идиотизмом было посылать этот багаж. Я с таким трудом втиснулся в новую жизнь, уже не оглядываюсь с ужасом по сторонам, уже научился опознавать окружающее, и вдруг на меня падает ком прежнего существования под кодовым названием "мит'ан"[3], что на иврите по бедности или лаконичности, в общем - по совместительству, означает еще и "заряд". И теперь этот заряд разносит вдребезги мою надежду на новую жизнь в новой квартире, и осколками падают на меня старые боксерские перчатки, семейные фотоальбомы, хрусталь, деревянные прищепки, велосипед, ленкина шуба, моя шапка-ушанка, клизма, ртутный прибор для измерения давления, противочумный костюм (пенсионный подарок теще от коллектива), стерилизатор с набором шприцев и игл, альпинистское снаряжение, долбанный ленкин КСП и трижды долбанная тещина люстра, которая прочно ассоциируется с гимном Советского Союза - столько лет просыпался под ними. Зря я вообще тут сидел и созерцал барахло, потому что в итоге тоскливо зарычал:
- Эта люстра здесь висеть не будет!!!
На что Софья Моисеевна значительно сказала:
- А пошему тогда эта штенка будет штоять ждешь? Это не логишно, Боря. Люштра ни в шем не виновата. Не надо было тащить шюда вше эти вещи.
Пока я ловил ртом воздух, чтобы сформулировать подоступнее кто безостановочно хватался перед отъездом то за сердце, то за буфет и клялся, что честно наживал все это, прибежал Левик и устроил истерику, что ему негде хранить лыжное снаряжение - в холле мама с бабушкой против, а на мирпесете[4] испортится, и если ему и его горным лыжам нет места в родительском доме, то он может и в пнимию[5]...