Например, в 1975 году, выступая на большом собрании представителей профсоюзов в Вашингтоне, начал страстным восклицанием: «Братья! Братья по труду!» И представился как истинный пролетарий: «Я, проработавший в жизни немало лет каменщиком, литейщиком, чернорабочим». Имелось в виду — в заключении, разумеется. На самом деле большую часть срока Солженицын был на весьма непыльных должностях: сменным мастером, заведующим производством, нормировщиком, бригадиром, математиком, библиотекарем, даже переводчиком с немецкого, знатоком коего никогда не был. И порой радостно сообщал жене: «Работа мне подходит, и я подхожу работе». А еще был паркетчиком, маляром, плотником и объявлял себя физиком-ядерщиком, благодаря чему удалось угодить в привилегированную спецтюрьму — в научно-исследовательский институт связи, в «шарашку», где от него требовалось, по его словам, только две вещи: сидеть за письменным столом и угождать начальству. То и другое Александр Исаевич умел прекрасно. Кроме того, мечтал объявить себя фельдшером, но не решился. Словом, с самого начала срока Солженицын жил мечтой, как писал он жене, «попасть на какое-нибудь канцелярское местечко. Замечательно было бы, если б удалось!» И почти всегда удавалось. Нет, он не фальшивый лагерник.
И на это порхание с одной непыльной должностишки на другую без единого карцера за весь срок тоже, говорю, можно было бы не обращать внимания, если, изображая себя «озверелым зэком», Солженицын не издевался бы над теми, кому тоже удавалось устроиться библиотекарем или фельдшером. Презрительно именуя их «благонамеренными», кривится: «Всеми силами они стараются устроиться придурками — на те места, которые не требуют знаний и поспокойней, подальше от главной лагерной рукопашной. Тут и уцепляются они: Захаров — за каптерку личных вещей; Заборский — за стол вещдовольствия; пресловутый Тодорский — при санчасти; Конокотин — фельдшером (хотя никакой он не фельдшер); Галина Серебрякова — медсестрой (хотя никакая она не медсестра). Придурком был и Алдан-Семенов» («Архипелаг», т. 2, с. 342).
Обличать в чужом глазу чистую соломинку и не видеть в своем гнилое бревно — характернейшая черта этого человека. В этом он доходит даже до того, что презрительно говорит о таких фамилиях, как Чикин, Шкаев, Чичеров, не желая признавать, что составляет основу его собственной фамилии.
Если у кого-то из читателей остались неясности в затронутых здесь вопросах, они могут прийти 30 марта в Центральный Дом литераторов на мой литературный вечер и задать мне свой вопрос или купить книгу, о которой здесь шла речь. Там обстоятельно рассказано о Солженицыне на фронте и в лагере. Начало в 7 вечера. Билеты (бесплатные) — у входа.
ПИСЬМО О ЛИМОНОВЕ