Однажды посланник Карла Великого в Турции был позван на аудиенцию к султану Солиману. При входе в залу он заметил, что для него не приготовлено стула и, сообразив, что это сделано с оскорбительным умыслом, он преспокойно снимает свое верхнее платье, кладет его на пол и садится, как будто это так и быть должно. Тогда он начинает очень твердо, ясно и спокойно излагать свое мнение, и когда аудиенция была окончена, он выходит из залы с тем же невозмутимым спокойствием, оставив платье свое на полу. Кто-то заметил ему о том, но посланник отвечал с достоинством: «Посланники моего короля не имеют привычки уносить стулья, на которых им приходится сидеть».
Когда герцог Люксембургский[17]
входил в церковь в минуту молебна, принц де Конти сказал, указывая на множество завоеванных знамен, украшающих в эту минуту храм: «Господа! Пропустите обойщика этой церкви».Когда Людовик XIV осаждал Амстердам, городские власти собрались в ратуше для совещания и, видя, что оборона долее невозможна, они решились с общего совета передать королю ключи от города и объявить себя побежденными. Один очень старый бургомистр, утомленный продолжительными прениями, задремал под шумок так крепко, что его насилу добудились, когда понадобилась его подпись. Протирая глаза, старик спросил: – «В чем дело?» – «Мы все согласились вручить французскому королю ключи от города». – «Да разве он их спрашивает?» – «Нет еще!» – «Э, господа, к чему же вы меня разбудили, подождали бы, чтоб он их потребовал!»
Маркиз Бово, находясь в Берлине, куда он был послан для поздравления короля Пруссии, только что взошедшего на престол в 1740 году, не знал, когда увидел первые движения прусских войск, предназначались ли они против Франции или против Австрии. Прощаясь с маркизом, его величество сказал ему, говоря о наследственных землях Карла VI, оставленных Mapии-Терезии, его дочери, на которые Франция не была без некоторых прав, на которые прусский монарх также хотел иметь права: «Я думаю, что начинаю играть в вашу игру; если ко мне придут тузы, мы разделим их».
Маркиз Рокмон, жена которого очень любила мужчин, спал всего раз в месяц с своей женой, чтобы избегнуть злословия в случай ее беременности, и, уходя из спальни, говорил: – «Я спас честь моего имени. Пусть пожнет тот, кто посеял».
Некий бретонский дворянин, человек весьма молчаливый и лаконический, никогда не задавал никому вопросов, а на предложенные ему – отвечал односложными словами. Он обедал у княгини, которая уверяла своего гостя, офицера, начальника швейцарской гвардии, в невозможности заставить его разговорить. Офицер подсаживается к бретонцу и начинает ему предлагать вопросы, обыкновенные за столом: – «Какой кушаете вы суп?» – «Рисовый». – «Какое пьете вино?» – Белое» – и десяток других вопросов, получивших подобны же ответы. – «Милостивый государь, – продолжает офицер, – вы родом из Сен-Мало?» – Да». – «Правда ли, что этот город охраняется собаками?» – «Да». – «О, как это странно!» – «Не страннее того, что короля Франции охраняют швейцарцы!» – «Извольте видеть, княгиня, – возразил офицер, – я же заставил его говорить!»
Герцог Б., низенький ростом, дурной собой и калека, говорил, показывая своих лакеев, двух высоких и красивых малых: «Вот какими мы их делаем», и прибавлял, показываясь затем сам из-за них: «и как они нам это возвращают».
В Швейцарии в одно и то же время были запрещены «Орлеанская Дева» Вольтера и «Книга ума» Гельвеция. Магистрат Базеля, в обязанность которого входило следить за цензурой и разыскивать эти книги для отобрания их, писал в сенат: «Во всем кантоне мы не нашли ни ума, ни девы».
Прокурор весьма часто делал визиты Ботрю[18]
, которые последнему не очень-то были приятны. В одно утро, когда он пришел, Ботрю приказал сказать своему лакею, что он в постели. – «Сударь, он велел сказать, что дождется, пока вы встанете». – «Скажи, что я болен». – «Он говорить, что может дать вам лекарство». – «Скажи ему, что я умираю». – «Он желал бы с вами проститься». – «Скажи, что я умер». – «Он желает окропить вас святой водой». Ботрю вынужден был принять докучливого посетителя.Первый президент Белльевр[19]
, человек весьма ученый, любил иногда покутить в приятельском кругу и хорошо покушать. Вина свои он считал самыми лучшими во всем Париже. Выходя однажды из парламента, Белльевр был встречен графом Фрески и двумя советниками, которые подали ему прошение следующего содержания: «Мы, нижеподписавшиеся, имеем честь испрашивать благосклонного разрешения господина первого президента на отпуск из погреба его шести бутылок бордосского вина, которое должно быть выпито за здоровье его милости в таком-то месте». Белльевр серьезно прочел эту бумагу и приписал внизу: «Разрешается взять двенадцать бутылок по тому уважению, что и я явлюсь туда же. Такого-то числа, месяца и года. Первый президент Белльевр».