Я быстро обернулся и смерил глазами улицу. Никакого «пежо» по-прежнему не было видно, и все вроде было совершенно обыденно, вот только у тротуара, между кукловодом и знаком «Парковка запрещена», к которому флейтист обычно привязывал свой зонтик, стоял темно-серый «фиат-стило». Припаркован он был против всех правил, и водитель сидел внутри, но это не вызвало у меня никаких подозрений, ибо в Италии это обычное дело.
А потом я сообразил, что двигатель не заглушён. Я пригляделся. Номерной знак был из Пескары, но это в здешних краях не в диковинку: у многих жителей Пескары тут в горах дачи. Однако на лобовом стекле, по центру, рядом с регистрационными документами, виднелся маленький желтый диск.
Рука скользнула в карман, пальцы нежно обняли вальтер.
— Эй! Мистер Мотылек! — прозвучал тот же голос, ниже тоном, более сдержанно.
Кричал водитель «фиата». Я плохо его видел: он сидел в машине, я стоял на ярком свету.
Я не ответил. Хотелось заслонить глаза от солнца.
Дверца открылась, он свесил ногу на мостовую. Теперь я видел его с расстояния метров в двадцать — поджарый торс и коротко подстриженные каштановые волосы. На нем были те самые джинсы, в которых я увидел его впервые, — дорогая марка, сымитированная потертость, — просторный коричневый пиджак и кремовая рубашка. Возможно, что шелковая, подумал я.
— Да, ты, мистер Мотылек! — выкрикнул он. Казалось, он не до конца в себе уверен, и на какой-то миг мне захотелось разыграть дурачка, повернуться спиной, будто бы я лишь по чистой случайности обернулся на первый крик. Только ведь так от него не избавишься, только затянешь дело.
Тем не менее я не ответил. Только кивнул головой.
— Ты, сукин сын! — выкрикнул он еще громче. — Сукин сын, гнида паршивая!
— Что вам нужно? — откликнулся я.
Он будто бы призадумался на секунду, прежде чем ответить:
— Отправить тебя на тот свет, падла безрукая! — Голос опять звучал визгливо. — Падла! — повторил он.
Вне всякого сомнения, американец. Теперь я в этом убедился, понял по произношению слова «падла» — долгая «а», будто блеяние овцы. Удивительное дело, голос казался смутно знакомым. Я попытался вспомнить, сопрячь голос с именем, но не сумел.
Его вопли привлекли внимание туристов, которые дружно отвернулись от кукловода и от жонглера и теперь озирались в поисках источника странных звуков. Предвкушали новое развлечение.
— Вы следите за мной. Почему?
Он ничего не ответил, между нами встряло такси, загородив его на миг от моих глаз. Рука с вальтером выскользнула из кармана.
За те две секунды, что такси проезжало между нами, он выскочил из наемного «фиата», и, когда я увидел его снова, в руках у него был пистолет-пулемет, который он держал на уровне пояса. Солнце сияло вовсю, пистолет был нацелен на меня. Мне показалось, что это «Стерлинг», вот разве что на нем был съемный оптический прицел.
Будто глядя сквозь увеличительную призму, я увидел, как палец его напрягся, — и в тот же миг я резко упал на сторону. Быстрая очередь, щелчки от выстрелов, треск крошащегося дерева. Больше ничего. День продолжал звучать как ни в чем не бывало.
Вальтер выстрелил словно бы вне зависимости от каких-либо моих действий. Выходец из тени пригнулся, будто заранее увидел летящую в него пулю, вскинул свой пистолет и дал еще одну короткую очередь — я услышал стук отработанных гильз и потрескивание ствола, но не собственно звуки выстрелов.
Перекатившись по ступеням, я раскинул ноги, обернулся к нему и выстрелил снова. Дважды. Первая пуля разнесла лобовое стекло «фиата», другая — я видел — вошла в заднюю дверцу у самой ноги выходца из тени. Он покачнулся и на миг потерял равновесие. Я перекатился обратно.
Теперь площадь наполняли крики — люди верещали и взвизгивали, метались в разные стороны. Шатер кукловода перевернули, он барахтался внутри.
Поверх этой панической какофонии я услышал за собой звук. Обернуться на него я не мог. В данных обстоятельствах это было бы сверхъестественной глупостью. Звук раздавался не совсем близко, но и не слишком далеко. Тихий, подобный шелесту листьев на ветру.
Это не мог быть сообщник, потому что на лице у выходца из тени отражалась смесь страха с недоумением.
Он сделал два быстрых шага влево, чтобы изменить сектор обстрела, и снова открыл огонь. Пули отскакивали от ступеней совсем рядом, отколотые кусочки мрамора впивались в икры.
Я выстрелил снова. Он выронил оружие и упал на колени, слегка завалившись вперед. Я быстро, но тщательно прицелился. Теперь он мало чем отличался для меня от купы камыша над озером — там, высоко, рядом с pagliara. На долю секунды показалось, что его окружают не улица, собор и припаркованные машины, но дубовые и каштановые горные рощи, чистый воздух высот.
Я не стал стрелять в голову. Мне нужно было узнать, кто это, а пуля, пущенная в череп, снесет половину лица. Я прицелился в шею, а вальтер довершил остальное. От удара пули он отшатнулся назад, рука метнулась к горлу, потом упала. Он привалился к «фиату» и сполз на землю.
Наступило молчание. Даже шум движения, казалось, утих, город затаил дыхание.