Илья взял птенчика, посадил его за пазуху и, недолго думая, залез на дерево. Все молча следили, как тот поднимался с ветки на ветку. Он достиг вершины огромного старого, может быть, тысячелетнего дерева, достал из-за пазухи птенца, поцеловал его в клюв и посадил в гнездо. Филипп еще держал в своих руках кисти рук Амон-Pa, горевшие фиолетовым огнем. Он хотел прижать их к груди, поцеловать, приласкать, но не успел. Перед глазами у всех голубые, фиолетовые, цвета утреннего неба языки пламени вдруг сомкнулись в единое целое, закруглились, превратились в огненный шар, который испускал радужные лучи. Шар молниеносно взлетел в небо и вскоре исчез.
— Юстиниан, что это было?! — так беззвучно произнесла удивленная Августа, что Юстиниан не услышал ее.
На небо взирали дети, взирали взрослые, где-то в Беспредельности они искали путь, по которому летел прекрасный шар — огонь сердца Амон-Pa, или его живая и вечная душа. Но на небе не было и следа.
— Царство Небесное… Царство Небесное… — шептал Филипп.
Иаков опустился на колени и протянул обе руки к небу.
Опустились на колени все и тоже протянули руки к небу.
И каждый послал душе Амон-Pa свой огонь любви, свое восхищение, ибо душа маленького пастуха оказалась отнюдь не маленькой.
Только Иорам видел воочию, как искорки мыслей и чувств людей выстроились в единый огненный поток и помчались вдогонку огненному шару. Иорам не удивился своему видению, и к огненному потоку щедро присовокупил свое благоговение перед Учителем: "Выше, выше, выше, Амон-Ра… "
Заметила этот поток синего, голубого огня и Августа и удивилась его красоте. Она не могла предположить, что никто другой не видит этого непрерывного света. Поэтому шептала с восторгом, с восхищением:
— Что за чудо… Какая огненная тропинка… Юстиниан, как это прекрасно…
Но Юстиниан не понял, о какой тропинке говорила Августа.
Лежавшая на спине Анна тоже была устремлена к небу. Из ее глаз лились слезы. Сколько камней попало в нее, но ни один не повредил ей. На своей спине держала она гору камней, но не чувствовала тяжести. То, что она осталась живой и невредимой, это не являлось для нее чудом. Чудо для нее началось тогда, когда, находясь под грудой камней, во тьме, она нашептывала: "Лишь бы ты, сынок, остался жив… лишь бы ты остался невредим… " И в это время услышала она, как произнес Амон-Ра — тихо, спокойно, ласково, с любовью, с верой, с всепрощением — "Птенчик будет жить".
Потом во тьме под камнями, под собой, Анна увидела, как все тело Амон-Pa начало светиться голубым, фиолетовым, цвета утреннего неба огнем. Снаружи камни с грохотом разбивались о камни, там кипели злоба, зависть и ненависть. А под стоявшей на четвереньках Анной лежал Амон-Pa так же, как лежит ребенок в утробе матери перед рождением, и лучился голубым огнем, горел в нем, становился пеплом, но лицо его выражало высшее блаженство. "Амон-Pa, сынок, Амон-Ра", — шептала Анна с благоговением. Но Амон-Pa не говорил больше ничего, излучал огонь и горел в нем. Только закрытые как ракушки кисти рук оставались нетронутыми огнем. Внутри сидел птенчик и время от времени пищал…
Катились слезы по щекам Анны, но слезы эти не были слезами сожаления, горя, отчаяния. Слезы ее благословляли чудо-мальчика, его небесный путь; слезы эти, как кристалл чистых чувств несказуемой любви, тоже вливались в единый поток видимого только двоим огненного пути от Земли в Бесконечность.
Анна приподнялась, хотела встать на колени. Вдруг она заметила медальон восходящего Солнца на своей шее. "Он меня спас, он спас мою семью", — подумала она, поднесла его к губам и поцеловала. И только теперь увидела она на медальоне образ прекрасной женщины. Это Мара, которая родила мальчика для земной жизни. А Анна? Может быть, Анна стала последней опорой для жизни вечной?
Люди привстали с колен.
Но не спешил привстать Юстиниан.
Он притронулся к плечу Иакова, который тоже не спешил встать.
Иаков обернулся.
— Иаков, прошу тебя, скажи мне, кто этот неизвестный архитектор, чтобы заказать ему проект величественного храма. Мы его построим на этом месте в знак утверждения Новой Религии! Иаков ответил спокойно:
— Господин, неизвестный архитектор стоит недалеко от вас, и проект Храма тоже готов! — и он указал на тринадцатилетнего мальчика, своего "слугу". Тот стоял на коленях спиной к Юстиниану и созерцал небо.
— Он?! — удивился Юстиниан, — этот ребенок?!
— Да, господин, он создал проект вашего дворца, он же руководит строительством через меня!
Юстиниан дотронулся рукой до плеча мальчика.
Тот вздрогнул от неожиданности и обернулся. Юстиниан улыбнулся ему.
— Оставайся неизвестным, — сказал он мальчику, — зато дела твои будут известны!..
Люди направились к стройке. Петра они везли на носилках. Рядом шли Анна и сыновья.
Люди шли и уносили в себе собственную ношу — это было чувство, вызванное видением Истины. И так как никто не мог вместить в себя полную Истину, каждый уносил столько, сколько могли вмещать его сердце и душа.
У кого было больше Истины, у кого — меньше?
Кто уносил с собой больше света — отец или сын?