А если это отморозки? Убьют ведь отморозки, вот что они сделают.
А если девка и впрямь какого–нибудь чеченца подружка? Кавказцы таких любят, здоровенных да белобрысых. Вот и получается «прибалты–чечены». Ох, права Софья Петровна…
Ладно, сейчас все выясним. Испытаем стерву, коли она по–человечески говорить не желает.
Сигизмунд наклонился к девке поближе и внятно проговорил:
— Зиг хайль!
Лицо девки оставалось бессмысленным.
Сигизмунд возвысил голос:
— Гитлер капут!
На этом познания Сигизмунда в немецком языке в принципе заканчивались. А в эстонском они даже и не начинались.
На всякий случай спросил еще:
— Шпрехен зи дойч?
Безрезультатно.
Английский?
— Ду ю спик инглиш?
Бесполезно.
— А ну тебя совсем! — рассердился Сигизмунд. — Ты что, полная дура?
Девка лежала отвернувшись. Похоже, последняя версия была самой правильной. Может, немая?
Да, как же, немая. На дворе вон как разорялась.
…А отморозков, пожалуй что, и не пришлют. Те, кто такими безделушками швыряются, дилетантов не нанимают…
Сигизмунд пошел на кухню ставить чайник.
…А хотя бы и прислали. Отдать им наркоманку с лунницей и пусть проваливают. Он ничего не видел, ничего не знает и, что характерно, знать ничего не хочет.
Из комнаты донесся тяжелый стук. Девка упала с тахты на пол. Чертыхаясь, Сигизмунд водрузил ее на место. Заодно задрал у нее рукава, поглядел на руки. Вены чистые, не «паленые». Может, в ноги колет? Сейчас и так делают. Да нет, больше похоже на «кислоту».
…С другой стороны, кто такой насквозь откровенный, чтобы из протезов да из мостов лунницу отлить, да еще свастиками проштамповать? А штука новая, незатертая. Недавно сделанная.
Сигизмунд еще раз для острастки погрозил девке кулаком и отправился варить себе кофе. Всяко не получится поспать в эту ночь. Не хватало заснуть, имея в доме такую гремучую змею!..
Карауля кофе — чтобы не убежал — Сигизмунд все пытался ухватить какую–то смутную, назойливую мысль, что крутилась в голове. Была в обторчанной девке еще одна странность, а какая — уловить не мог.
Ладно, разберемся… Сигизмунд снова вернулся мыслями к луннице.
Свастика не всегда была символом проклятого фашизма. Об этом Сигизмунд не без удивления узнал уже в относительно зрелом возрасте. И долго не верил.
Свастика — знак Солнца. Древний. Вроде, авестийско–буддийский. Об этом возвестил стране с телеэкрана чернобородый астролог Пал Палыч Глоба. Давно это было — еще в эпоху «Новой Победы». В эпоху, так сказать, «высокой перестройки». Горби, съезды, Сахаров… Пал Палыч тогда маячил в любой мало–мальски кичевой передачке. Моден был. М–да…
Может, девка — буддистка какая–нибудь? Или спятившая неоавестийка?
Сигизмунд налил себе в чашку кофе и вернулся в комнату, где лежала пленница.
Сел рядом, строго поглядел на нее, пытаясь придать взгляду многозначительность — как у эзотерических парней из «Третьего глаза», — и молвил громко и отчетливо:
— Будда! Харе Кришна!
Девка не пошевелилась. Глаза у нее были остекленевшие.
Померла, что ли? У, чудь белоглазая! Нет, вон моргнула.
Сигизмунд отпил кофе и грозно рявкнул:
— Эй, ты!
У девки из глаза выползла мутная слезина.
Сигизмунда замутило. Чего не выносил, так это слез, особенно бабьих. Он разозлился:
— И не фиг тут слезы лить! Сидела бы у себя в Чухляндии! Кофе будешь пить?
Не дожидаясь ответа, сунул чашку с кофе ей под нос. Девка оглушительно чихнула прямо в чашку.
— Тьфу ты, зараза!
Сигизмунд выдернул у нее из–под носа чашку и пошел ополаскивать. Только продукт зря извел. Еще не хватало потреблять кофе с ее чухонскими соплями и микробами.
Упрямая. «Лесные братья» — они все такие. Ну, ничего. Сигизмунд — он тоже упрямый. Вон, сколько раз прогорал и всякий раз поднимался. Даже экс–супруга — и та одолеть не смогла.
А чухонцы — они ненормальные. Вспомнился один инвалид. Воевал на Финской. На Карельском перешейке. Рассказывал: поначалу «кукушек» брали, подранив, и от советского гуманизма да дури российской в госпиталь тащили. Те уже в госпитале, подыхая, умудрялись напоследок припрятанной финкой медсестру убить — вот как. Потому и перестали потом живыми их брать, на месте кончали. Лично товарищ Сталин распорядился: не брать, значить, «кукушек», кончать их на месте! У инвалида того приказ по полку читали. Так–то…
Тут мысль нехорошая Сигизмунда пронзила. А вдруг и эта нелюдь что–нибудь приберегает? Нож, к примеру. А то и похуже. В кофе, вон, ему чихнула, ущерб нанести норовя.
И тут, наконец, доперло до Сигизмунда, что ему особенно странным в девке показалось. Белья нижнего под нелепой одежкой у нее не было. Пока волок да кантовал — осознал. Даже трусов. Оно, конечно, если вдуматься, и не странно, вроде бы. Мало ли, кто как ходит. Демократия.
Все бы ничего, будь наркушница своя, российская. Но девка была прибалтская. А прибалты, чистоплюи каких свет не видывал, еще при Советах улицы у себя с мылом мыли. Они, даже из ума выжив, без исподнего ходить не станут.
Так что здесь тоже странность таилась.