В этом случае тоже имеет место «проекция». Однако с биоэнергетической точки зрения у меня не было причин сомневаться в том, что оргонно-энергетическое поле возбуждено далеко за пределами его тела и что это делает возможной психотическую реакцию.
Теперь вернемся к нашей пациентке. Следующие несколько недель она была счастлива, усердно работала и не переживала галлюцинаций; «силы» не появлялись. Но однажды, при очередной встрече со своим лечащим терапевтом, она сказала ему, что не знает, стоит ли ей продолжать работу со мной, что она в смятении и не понимает механизмов, которые я пытаюсь ей объяснить.
Теперь она относилась ко мне со злобой. Во время наших встреч она вела себя надменно и заносчиво, будто презирая меня. Лечение предоставило ей возможность жить в реальном мире реальных человеческих существ; она утрачивала свою веру в «запредельность», которая казалась для нее слишком важной. Как же ей существовать в этом мире, если она стремилась к генитальности? По ее словам, она хорошо понимала, что больна, но не желала менять свой мир на такую реальность.
Она не приняла моего предложения стать способной жить собственной жизнью, не уходя в шизофренический мир. В ответ она заявила, что мир, в том виде, в котором он существует, не позволяет человеческому существу жить счастливо в сексуальном союзе, не связанном крепкими цепями и страданиями. Поэтому она предпочитает свой мир иллюзий, где она сама себе хозяйка, и где ее оберегают «силы».
Ее мнение о социальной ситуации, как и о сексуально-экономическом развитии живого, было точным и вполне рациональным. Ни одну из ее идей нельзя было опровергнуть с точки зрения человеческого благополучия, социальной безопасности или моральной целостности. Например, в подростковом возрасте у нее бывали моменты ясного понимания и просветленности. Ее охватывало реальное влечение к молодому человеку, с которым у нее уже были первые телесные контакты; она любила его, но вместе с этим была озабочена тем, где с ним встречаться и как вести себя со своими родственниками, которые стали бы препятствовать ей и постарались бы передать ей свою зачумленность, если бы догадались о ее стремлениях. Она боялась, что ее пошлют в интернат; она знала, что была способна совершить преступление, в случае если бы ее поймали и заперли в клинику. В то время она не знала, что ей предстоит провести многие годы в той самой клинике. Но страдание от фрустрированного телесного возбуждения стало столь сильным, что в конце концов тупость психиатрической клиники показалась ей благом.
Могла ли она подчиниться своей больной матери, которая пилила ее целыми днями, ненавидела ее отца, оскорбительно отзывалась о нем, очерняя его имя при любой возможности только потому, что он ушел от нее? Как было ей приложить свой недюжинный ум к какому-либо полю человеческой деятельности, когда у нее даже не было собственной комнаты, а мать вскрывала все ее письма? Она разрывалась между захлестывающим ее тело страстным желанием мужчины и отсутствием социальных условий удовлетворить его при том образе жизни, который ей приходилось вести. Период этой дилеммы был коротким, но мучительным. Тогда впервые вещи вокруг нее ожили, и ей показалось, что они «о чем-то разговаривают с ней». Сначала она просто удивилась, но когда это ощущение усилилось, она испугалась и пришла в смятение. Где заканчивается она, и где начинается окружающий мир? Ей все сложнее было разобраться в этом. Потом возникло желание убивать, и ей пришлось приложить немало усилий, чтобы удержаться и не позволить себе причинять людям боль. Поэтому стены клиники показались ей прибежищем, способным защитить ее от страшного напряжения и запросов собственного организма.
На протяжении следующих недель она с готовностью сотрудничала, ей хотелось, чтобы я «освободил ее от ощущения оживших объектов», которое очень пугало ее. Она смертельно боялась «другого мира». Я попросил ее описать этот «другой мир», она сделала рисунок (см.
Мощь «сил» проявлялась в их способности открывать для нее мир В, когда она ощущала тревогу в мире А. Этот «другой мир» был «почти реальным», хотя она отлично знала, что он «нереален».
Пациентка начала ощущать бесчувственность собственного горла. Она впервые поняла, что сдерживает дыхание, что могла бы попытаться сделать выдох и позволить груди опуститься.
Она ощущала тревогу, когда грудь опускалась и воздух проходил через голосовую щель. Почувствовав сильное возбуждение в нижней части живота, она сказала: «Я боюсь чего-то. Я не чувствую этого, но знаю, что оно здесь…»
Проекция и мистификация телесных потоков возникла в результате отсутствия ясного восприятия органических ощущений, которые тем не менее в той или иной форме воспринимались ею.