А ведь такой…
– Мясо отличное, Бонни.
– Угу.
– М-м-м. – Он терзал зубами едва прожаренную говядину; струйка розоватого сока побежала по подбородку. Бонни щедро отмотала туалетной бумаги от рулона, пристроенного рядышком с тарелкой, и молча протянула Роберту. Ладно. Хорошо хоть, можно не бояться коровьего бешенства – использованной бумаги кругом валялось уже приличное количество, а Бонни до сих пор жива. – Спасибо.
– Угу.
Бонни явно чем-то терзалась, накручивая себя и вымещая злобу на злосчастной говядине. Яростно работала челюстями, вперив невидящий взгляд в пространство.
– Замечательно. Спасибо. – Идиотская привычка. Язык бы себе откусить, чтобы не благодарить каждую секунду. С другой стороны – чем еще заполнить молчание, которое становится все зловещее?
Наконец она на него посмотрела. Скользнула суженным взглядом.
– Лимон, – сказала Бонни, кивнув на пустой бокал из-под джина с тоником, где лежал тонкий ломтик.
– Прости?
– Лимон. Ты не поблагодарил за лимон.
Роберт положил вилку и нож на тарелку. Наклонился, опустив подбородок на сцепленные ладони, хотя с большим удовольствием рванул бы сейчас куда подальше. Бонни злится; а когда она злится, ей ничего не стоит его обидеть. Более того, она обязательно его обидит, таков сценарий. Потом будет переживать и каяться, а он – врать, что все, мол, в порядке, что он ничуть не задет. Врать – потому что у Бонни от природы редкий талант попадать в самое больное место. Сколько бы он ни пытался увернуться, отпрыгнуть или попросту дезертировать, ядовитая стрела Бонни неизменно Попадала в цель. И всякий раз ему приходилось залечивать рану и укреплять броню.
– Понятно. Может, поделишься, что не так на этот раз?
– На
– Ты не в своей тарелке.
Одарив его кислым взглядом, Бонни отпилила от куска толстый, розовый, будто язык мающегося жаждой пса, шмат мяса. Сверху примостила половинку печеной картофелины – четвертой за ужин, – шлепнула ложку пюре из брюквы и добрых три ложки густой, жирной подливки. Аккуратно пригладила бока пирамиды, сдобрила таким количеством соли, что Роберта перекосило, после чего набросилась на сооружение с вилкой и ножом, не забывая сохранять все то же кисло-несчастное выражение лица.
– Ну?..
– Обидно. – Бонни уронила вилку. – Очень обидно. Действительно, зачем скрывать? – Взгляд ее извергал эту самую обиду пополам с инквизиторской ненавистью. – Ты обещал… ты сидел вот на этом самом месте и
– А в чем проблема? Обещал – значит, пойду.
По правде говоря, обещание это напрочь вылетело у него из головы – амнезия по Фрейду, не иначе. Перспектива провести два с лишком часа, слушая кумира Бонни, да еще в окружении восторженных старух выглядела, мягко говоря, малоприятной. А точнее – противоестественной. Он же мужчина, в конце концов; до старика ему далеко, а из детсадовского возраста, когда всюду ходят с мамочкой, уже вышел. Но уж раз обещал…
– В пятницу, – проскрипела Бонни. – Вечером в пятницу. В
– Ну и что?
– Сегодня утром я столкнулась с Питером – вот что. Говорит, ты обещался в пятницу у них быть. Свидание тебе устраивают. Мог бы сам мне сказать.
– Свидание… – Роберт напряг память. – Ничего подобного. Они оставили сообщение на автоответчике, пригласили на ужин, но я ничего не решил. Позвоню и откажусь.
– Хотела бы я знать, что эти двое из себя корчат? С какой стати они на тебя наседают – сделай им то, сделай им это? Послал бы их куда подальше – и все дела. У тебя, слава богу, уже есть подружка – со своими, правда, закидонами, но об этом умолчим.
Забывшись, она опять взялась за соль. Роберт отобрал у нее солонку и легонько погладил по руке. Уж кто-кто, а он знает цену одиночеству.
– Они понятия не имели, что она носит парик, Бонни.
Речь шла о последней из попыток Питера и Аниты сосватать его очередной девице.