«Батурину вдруг стало страшно. Он испытал почти ужас. Цепенящее, пронзившее грудь, остановившееся в сердце знание. Будто холодный свет звезд вошел в него тысячью тонких игл, впрыснул холод и смерть. Он вдруг понял, узнал, что будет убит. Непременно будет убит на этой войне. Не сегодня, не завтра, а позже, но будет убит. И оно, это знание, прилетев от звезд, замерло в нем. Он стоял, не в силах просить о спасении» («Мусульманская свадьба»).
Война и культура, солдат и художник, лед и пламень — что может быть противоположней? Но именно здесь, на границе мысли и смерти, искусства и разрушения, только и можно если не понять философию войны, то хотя бы ощутить, почувствовать ее духовный смысл.
Наши афганские ветераны не похожи ни на европейское «потерянное поколение» 20-х годов нынешнего столетия, ни на американское послевьетнамское «потерянное поколение» (как нам их представили литература и кино). Они деятельны и целеустремленны (как правило— хотя нет правил без исключений). Почему? Вместо разочарования, уныния, пацифизма (ведь само правительство открещивается, как может, от этой войны) — сознательный патриотизм и гордое сознание своей причастности традициям русской (!) армии. Почему?
Таких «почему» много. И найти ответы на них без обращения к литературе об афганской войне (два не противоречащих, но взаимодополняющих полюса ее — те же О. Ермаков и А. Проханов) нельзя. Не получится.
Армия, в том виде, в каком она существует, — это книга, которую полезно открыть, если хочешь узнать человеческую природу; там поневоле соприкасаешься со всем — и с самым низменным, и с самым возвышенным…
В пору сегодняшней пацифистской истерики большинства средств массового общения и нашей либеральной интеллигенции как-то «не принято» говорить о величии солдата. Боюсь, что и сам А. де Виньи, появись его книга сейчас, не избежал бы обвинений во всех мыслимых и немыслимых грехах. Несмотря даже на его французский паспорт и литературное реноме — это вам не 1835 год! Помимо чисто политических целей, обусловленных борьбой за власть (армию как государственный институт нашим либеральным революционерам необходимо ослабить возможно сильнее и в возможно более короткий срок), антиармейский «поход» имеет весьма важную причину, которая кроется в самой психологии левой интеллигенции. После долгих лет вынужденно искреннего поклонения возвышенному ей так хочется забыться в «свободном» проклинании низменного, что она вновь готова довольствоваться эрзацами. Потому-то с такой радостью схватились иные читатели и критики за «Стройбат» С. Каледина. Потому-то так дорожит редактор «Московского комсомольца» «чернухой» М. Пастернака об армии. Причем Пастернак М. становится странно похож на тех гонителей Пастернака Б., что говорили: «Я роман не читал, но скажу…» Комсомольский журналист тоже — «в армии не служил, но говорит».
Репетиловщина («шумим, братец, шумим») ныне процветает, но мало кто из обладающих влиянием работников пера действительно стремится к установлению истины в «армейском вопросе». Да и наших депутатов хватило лишь на нервное решение досрочно возвратить студентов с военной службы — в целях, надо думать, борьбы за повышение обороноспособности, за социальную справедливость и против каких-либо привилегий для кого бы то ни было. Вместо простой отмены дальнейшего призыва студентов, как такового, Съезд уволил из армии почти в полном составе корпус младших командиров (сержантов) — совершенно неожиданно как для военного командования, так и для самих солдат — среди них вдруг резко обозначилась «белая кость». То есть вместо терапии была применена хирургия.
Конечно, ознакомившись с репортажами того же А. Боровика об американской армии, какая-нибудь взбалмошная барышня вполне может потребовать введения у нас «правильной» профессиональной армии по «демократическому» образцу — взамен нашей «неправильной» (коей всегда недоставало европейского «порядка» — и гренадерам Суворова в Италии, и казакам Платова в Париже).