Церковные процессии выполняли функцию объединения и сплочения общества. Количество приходов росло, и общие богослужения устанавливали связи между ними. Шествия обретали статус колоссальных событий, имперский размах и более глубокое идеологическое и сакральное измерение. В европейских городах проводились пышные католические литания, а также травестийные карнавальные шествия (о которых писал М.М. Бахтин) или процессии на манер «Воза сена» в Нидерландах XVI века, – в то время как в средневековой Москве разыгрывались массовые ультрарелигиозные действа.
Иностранные путешественники, посещавшие Москву в XVI–XVII вв., описывают особые, яркие и массовые шествия, проходившие в Вербное воскресенье (Ваий), то есть за неделю до Пасхи. Поначалу эти шествия устраивались исключительно внутри Кремля, на Соборной площади, но спустя некоторое время переместились на Красную площадь, где и стал проводиться один из основных общественных ритуалов с участием царя, митрополита, клира, бояр и народа. Такая важнейшая городская публичная церемония, как «шествие на осляти», имевшая особое значение для участников, была непосредственно связана с Собором Покрова на Рву и с темой Апокалипсиса243
.Первое письменное свидетельство о «шествии на осляти» содержится в «Повести о Белом клобуке» конца XV века, упоминающей праздничный новгородский ход от Софийского собора к церкви Святого Иерусалима внутри Новгородского кремля244
. Шествие вёл верхом на ряженом ослёнком коне архиепископ Геннадий, которому и приписывается авторство повести. Второе из датированных свидетельств относится к 1548 году, когда новгородские наместники, князь Иван Михайлович Шуйский и Юрий Михайлович Булгаков, вели осла архиепископа тем же маршрутом. После шествия архиепископ всячески одаривал наместников245. Третье, более развёрнутое упоминание, относится к архиепископальным чиновникам Новгорода и Пскова 1550–1563 гг., которые основаны на записях 1527 года и отражают новгородские литургические практики 1540-х гг. Сохранилось подробное описание того, как после воскресной литургии архиепископ садится на осла, ведомого двумя наместниками, и движется к церкви Святого Иерусалима внутри Кремля246.В Москве, судя по всему, обряд не совершался до XVI века: никаких свидетельств об этой практике нет, она не упоминается даже в подробных описаниях московской жизни Сигизмунда Герберштейна 1517 и 1526 гг. Справедливости ради стоит отметить, что Герберштейн не присутствовал ни на одном Вербном воскресенье, поэтому вопрос о ранней дате возникновения шествий остаётся открытым. Вероятно, обряд зародился в Новгороде и был освоен в Москве после 1542 года, когда новгородский архиепископ Макарий стал архиепископом Москвы247
. В Новгород литании, посвящённые входу Господнему в Иерусалим, привнесли греки.Однако в самом Иерусалиме, где обряд точно следовал евангельскому тексту, отсутствовала фигура конюшего, встречавшаяся как в новгородской, так и в московской практике. Этот праздник, выражавшийся в ритуальном шествии, греки воспроизводили на Святой земле уже с IV века. Процессия шла с Елеонской горы к церкви Воскресения в храме Гроба Господня, епископа вели в память о том, как Господь входил в Иерусалим, дети распевали осанну, несли пальмовые и оливковые ветви248
. После VI века эта традиция распространяется и по Западной Европе: например, сохранились свидетельства о проведении обряда при Пипине Коротком249.Что касается Византии, то в Константинополе в Вербное воскресенье осуществлялись одновременно две разные церемонии: в одной участвовал патриарх, а другая касалась императора. В IX–X вв. Патриарх участвовал в «шествии на осляти» от Собора Святой Софии к собору Сорока Мучеников, возвращался он пешим ходом через Форум Константина обратно к Собору Святой Софии. Император же проводил церемонию в своём дворце и около него, не прислуживая патриарху в качестве конюшего во время шествия. Такое дистанцирование свидетельствует о нежелании императора принижать себя перед фигурой патриарха250
. Возможно, только с XIV века император стал участвовать в шествии в Вербное воскресенье вместе с патриархом251.