Посланники отвечали: «Хотя бы турские люди донских казаков до одного человека побили, то наш великий государь вашему за то не постоит: наш великий государь сам о том помышляет, чтоб казаков на Дону не было и чтоб от их воровства между обоими государями дружбе помешки не было».
Визирь не верил: «Вы называете донских казаков ворами и разбойниками; за что же ваш государь послал им запасы многие? И они с этими запасами по морю ходят беспрестанно и нашему государю многие убытки делают».
Посланники говорили, что запасы шлют на Дон, так как казаки дерутся с ногайцами и отбивают у них русский полон, и заявляли ответные претензии: «На Дону живут воры разбойничьим обычаем, переходят с места на место; а вашего государя азовские люди живут в городе и на нашей украйне разбойничают!». И визирь вынужден был отвечать, что султан велит унять азовских людей.
Вот в таком ключе обычно и шли переговоры.
Чтобы переложить всю вину на тех же поляков, московские послы обычно указывали, что большую часть разбойничающих на море составляют «черкасы» — польские подданные. И это было истинной правдой. Запорожские черкасы были в то время посильнее донцов и выход по Днепру имели прямо в Черное море.
Поляки же, не развязавшись с московскими делами, не хотели преждевременно рвать отношения с турками и со своей стороны твердили визирю и другим нужным людям, что на Черном море разбойничают не запорожские, а донские казаки.
На самом же деле гуляли по Черному морю и те и другие. А что касается распросов визиря, то вызваны они были тем, что пока русское посольство сидело в Константинополе, Сагайдачный с запорожцами и приставшими донцами разбил у Днепровского Лимана турецкую эскадру, прорвался в Черное море и действительно пожег и пограбил многие города на побережье. И это бы ничего и послам на руку, но когда турки послали на «неверных» новый флот и тот флот перекрыл устье Днепра, чтоб перехватить казаков вместе с добычей, гулебщики ушли через Керченский пролив в Азовское море и на Дон. Визирь, видимо, не верил, что морские разбойники могут вытворять такое, не будучи в сговоре с московскими властями, потому и допытывался у русских послов, где царские струги и где царское войско.
Московские власти, узнав о всех этих приключениях, послали на Дон дворянина Еремея Кисленского с наказом, чтоб казаки помирились с азовцами, а к султану из Москвы послали гонцов через Крым с грамотой, что грабят на море запорожцы, а донцы заворовались и царских указов не слушают, потому мол и через Крым ссылаемся.
Турки, не развязавшиеся до конца с Ираном и из-за донского казачьего воровства не уверенные в поведении Москвы, на два фронта воевать не рисковали. Чтоб оправдать риск, говорили, чтоб русский царь отдал им Казань и Астрахань. Русские на такое, конечно же, пойти не могли.
Меж тем с поляками у русского государства все еще шла война. В 1616 году поляки против Москвы большого войска не собрали. «Ждали, — как пишет Соловьев, — нападения на Польшу турок, раздраженных казацкими набегами…».
Турецкий флот, не дождавшись возвращения запорожцев в Днепровском Лимане, действительно поднялся по Днепру и погромил пустую Сечь. Но запорожцев это мало тронуло, они в это время сухим путем возвращались с добычей с Дона, а многие и вовсе остались на Дону в предвкушении новых совместных набегов.
Как бы там ни было, в сентябре польский сейм все же принял решение о новом походе на Москву, чтоб возвратить королевичу Владиславу русский царский престол. И тут, как пишет Соловьев, «встрепенулись казаки, почуяв войну и смуту: донцы прислали к Владиславу атамана Бориса Юмина и есаула Афанасия Гаврилова объявить, что хотят ему правдою служить и прямить. Владислав 26 ноября 1616 года отвечал им, чтоб совершили, как начали»
[3]. Да из Новгорода Северского к «великому князю Владиславу Жигимонтовичу» отъехали три станицы, среди которых мелькали ребята из шаек Заруцкого. Владислав их всех жаловал, напоминал о стеснении казачьих вольностей при «Михалке Филаретове сыне» и о том, как изменой побили людей Баловнева.Русские, ожидая нового польского похода, пошли на мир со шведами, отдали им по Столбовскому миру Карелу, Копорье, Орешек, Ям, Иван-город и устье Наровы. Теперь надо было еще заручиться поддержкой Турции. Но турки уперлись из-за казачьих набегов.
Владислав в 1617 году в поход выступил, но двигался медленно. Смоленск поляки все же от русских отстояли. 6 мая русские ушли от города. Рассказывали потом, что «з голоду ели кобылятину и собаки и стали бедны же без службы и без всех животов».
На Дону из-за Владислава началась смута, и атамана Смагу Чертенского, сторонника Москвы, «выбили из круга».
Московские власти при всех этих шатаниях жалование задержали в Воронеже, а на Дон послали проведать воронежских служилых казаков — кто донцов на смуту подбивает, не черкасы ли, не от польского ли короля?