И вдруг. случилось то, что повлияло на меня, моё творчество, на всю оставшуюся жизнь. Если бы за историю, которую я тебе сейчас рассказываю, взялся какой-нибудь известный режиссёр, могло бы получиться неплохое фестивальное кино, эдакое кино «не для всех». Но без лишнего умничания, как это часто бывает в фестивальных якобы шедеврах.
— Ну, ты заинтриговал. Давай уж рассказывай. Только сначала выпьем для лучшего моего восприятия и твоего самовыражения.
Мы сидели с Сашкой в одном из самых дорогих ресторанов Москвы. Мы могли себе это позволить. Два пожёмканных юностью плейбоя вспоминали те счастливые годы, когда их пожёмкали. Однако несмотря на пожёмканность, мы ещё могли иногда позволить себе выпить. А то и напиться! Редко, конечно, но всё-таки. Разве это не счастье, когда в жизни уже многое понимаешь, а здоровье ещё не всё потеряно?
Русский человек, когда выпьет, становится ещё более остроумным. Более того, у него есть такая стадия опьянения, когда особенно хочется творить. И творчество это проявляется в застольных рассказах о собственной жизни. Застольные творения бывают гениальными! Да, они приукрашены, художественно привраны. Зато это — настоящие произведения искусства. В тот вечер Сашка мне рассказал историю, которую, как он сам признался, никому раньше рассказывал.
НАША МАША
Было уже поздно, Миха… Я, повторяю, был здорово разозлён разговором с Пашей. (Первым меня стал называть Михой Лёня Филатов. Многие так и продолжали ко мне обращаться в память о нём и о нашей всеобщей с ним дружбе.) Особенно бесило собственное бессилие. Прости за тавтологию… Судя по всему, мне предстояла бессонная нервная ночь и нехватка сигарет под утро.
На прощание я сказал Паше, что он хоть и еврей, но дурак! И не импресарио, а мелкий стырщик. После чего направился к лифту, оставив его трижды обиженным: и за еврея, и за дурака, и за мелкого стырщика. По-моему, он даже задумался, за что ему больше следовало обидеться: за еврея или за дурака. Надо сказать, что с профессиональным импресарио шоу-бизнеса его роднило только одно — он обижался всегда и на всех, кого оскорблял!
Со мной ехали несколько мужчин-израильтян и. одна девушка. Она последней заскочила в лифт. Когда вошла, все мужчины заулыбались, переглянулись — разом догадались: девушка весьма нетяжёлого поведения. Одета не столь вызывающе, сколь призывающе. Но не вульгарно, как наши, стоящие вдоль дорог, заманивающие дальнобойщиков.
Роста она была среднего. Её можно было назвать весьма милой. Вообще в ней чувствовалось несоответствие её профессии необезображенному этой профессией лицу. С таким лицом ей ещё можно было играть принцесс в Театре юного зрителя, если, конечно, поменять макияж. Я смотрел на неё и думал: если всю эту боевую раскраску смыть, похоже, она будет ещё привлекательнее. Правда, не для тех, кто пользуется девушками по вызову.
Мужчины то и дело поглядывали на неё. Взгляд её оставался неприступен, мол, извините, я на работу.
Вдруг девушка словно почувствовала, что я на неё смотрю, подняла глаза и. заулыбалась! Сразу стало понятно: из бывших наших. Нас — извини за гнилое слово — российских звёзд, в лицо знают только наши путаны.