— Они хотят сравнить твою физическую подготовку с показателями регбиста. Так что статья будет с юмором, и еще они собираются сделать шикарные фотки: ты в балетной пачке, крупный план, плюс разные стилисты-визажисты; а у «Сан» такие тиражи, что ты моментально станешь еще более знаменитой, чем сейчас!
Мел улыбается во все свои тридцать два зуба. Мы усаживаемся за столик в кафе. Она заказывает батончик «Марс» и кока-колу.
— Моя первая еда за два дня, — сообщает Мел.
— Ого! И как ты себя чувствуешь?
Она снова улыбается.
— На верху блаженства.
Вспоминаю, как наш диетолог как-то увещевал одну юную балерину лучше питаться, чтобы не отбросить коньки к сорока годам. «Подумаешь, к сорока! — фыркнула та. — Да я и не собираюсь жить так долго».
Сдержанно улыбаюсь, пытаясь не думать о том, стоило ли вообще затевать эту канитель. По идее, надо было
— Мне кажется, — говорю я, — тебе нужно больше есть.
Мел хмурит брови.
— Натали, у меня широченные бедра. Ноги коротенькие, а шеи вовсе нет, так что я просто
Я и не говорила: «жрать как свинья»; я сказала: «есть».
— Хочу, чтоб было видно кость! — добавляет она, цитируя недавно почившего хореографа: четырежды женатого — и все на своих балеринах (текучка в этой индустрии весьма высокая).
Вздыхаю. Ее неуверенность в себе просто поражает. В прошлом году компания приглашала двадцатитрехлетнюю балерину из Сербии: замечательная лирическая танцовщица, правда, чуток полновата по сравнению, скажем, с бамбуковой тростью. Посмотрев, как она — в черной пачке, исполняет партию Одилии в «Лебедином озере», Мел с издевкой заметила: «Спорим, она считает, что черный цвет ее стройнит. А сама напоминает дельфиниху с подкрашенным чернилами брюхом».
Кому-то может показаться, что Мел злая и жестокая, но это не так: она просто всего ужасно боится. Мел напоминает мне щенка, с которым плохо обращались. Для нее любой человек — это угроза, пока она не убедится, что ему можно доверять; и лишь тогда она становится нежной, ласковой и беззаветно преданной.
Замечаю, как за нами наблюдает хозяин кафе, и, — пусть это звучит глупо, — горжусь тем, что нас видят в одной компании. В детстве все балерины казались мне феями: прелестными, сказочными существами в бело-розовых одеждах, умеющими летать, — завораживающее воплощение мечтаний маленькой девочки. И мне так и не удалось вырасти из этого благоговения.
Мел сжимает мою руку. Ее настроение сменилось от сумрачного к солнечному. Мы продолжаем болтать. Мел перескакивает с одного на другое, будто маленькая тропическая рыбка, поверяя мне самые сокровенные тайны: как ее достал Оскар; как ей хочется «расслабиться» с каким-нибудь «штатским» (т. е. не с танцовщиком балета); какая все-таки сука эта новая инструкторша; и как однажды она заставила ведущую солистку танцевать с привязанной к спине шваброй, чтобы «держать спину»; и что, — здесь ее речь прерывается драматической паузой и переходит в хриплый шепот для достижения максимального эффекта, — хотя сегодня Анастасия и похвалила Джульетту, но зато вчера Мел сама слышала, как та говорила: «Дело не в танце, с танцем все в порядке. А есть поменьше ты не пробовала?»
— Да что ты?! — Я открываю рот в изумлении.
У Джульетты обмен веществ как у гонщика «Формулы-1». Ее «проблема» как раз в том, чтобы
— Ну, по крайней мере,
Три часа спустя, уютно устроившись на лиловом диванчике, я пересказываю, — ненавижу неловкое молчание! — эту последнюю сплетню какому-то очень любезному молодому человеку на вечеринке у Энди. Он представился как Джонти и теперь притворяется знатоком балета. Джонти осыпает меня градом коварных вопросов, после чего куда-то поспешно исчезает. Похоже, я ляпнула что-то
— Натали.
Поднимаю глаза. Энди машет мне рукой, подзывая. Ослушаться вряд ли удастся, хотя можно было изобразить губами удивленный вопрос: «
— Что это ты такого сказала Джонти, что он тут же сбежал?
— Уметь надо, — отвечаю я.
Энди не понимает юмора. Но улыбается во весь рот и спрашивает, не хочу ли я чего-нибудь выпить.
— Познакомься с Робби, Натали.
«Фэбээровец» стискивает мою руку.