Очень долгое время — вплоть до начала XIX в. — библейские тексты рассматривались лишь как тексты Священного Писания, как тексты культовые, религиозные. Слишком велик был авторитет этих книг в каждодневной жизни человека, поэтому как памятники древней литературы, как явления искусства (несомненно, это только один
из аспектов этих текстов, но крайне важный для проникновения в их суть) они не осознавались и не изучались, а лишь интуитивно переживались (свидетельство тому — огромное влияние Библии на европейское искусство). Одним из первых, кто подошел к Библии как к эстетическому феномену, увидел в ней прекрасные образцы древней поэзии, был выдающийся немецкий философ, писатель, филолог, основоположник фольклористики Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803), крупнейший представитель немецкого и европейского Просвещения. Обратившись к ветхозаветным текстам, Гердер написал работу «О духе древнееврейской поэзии» («Vom Geist der hebräischen Poesie», 1782–1783), где впервые во всеуслышание заявил, что в Библии содержатся прекрасные образцы поэзии, в том числе и народной. Гердер также впервые предпринял попытку создания эквиритмических (т. е. передающих подлинный ритм оригинала) переводов отдельных фрагментов библейских текстов (в частности, Псалмов). Таким образом, литературоведческий подход к Библии — явление сравнительно недавнего времени, хотя мысли, образы и ритмы этого великого памятника духа и искусства вдохновляли поэтов, живописцев, композиторов на протяжении двух тысячелетий новой эры.Давно стали привычными выражения «библейская мощь», «библейская образность». Само их возникновение, вероятно, связано с особым воздействием библейской поэзии, рождающей ощущение первозданной, стихийной, ничем не сдерживаемой поэтической мощи. Для европейских писателей и художников (особенно мастеров слова таких эпох, как барокко, романтизм, декаданс — рубеж XIX–XX вв., породивший целый ряд интроспективно-субъективистских направлений — импрессионизм, символизм, неоромантизм, эстетизм и др.) эталон библейской поэзии был не менее (а иногда даже и более) значим, чем античный идеал красоты, основанный на строгой соразмерности, уравновешенности, человеческой мере (последний был особенно важен для Ренессанса, классицизма, просветительского классицизма). Так, великий французский романтик Виктор Гюго писал: «У поэта должен быть только один образец — природа, только один руководитель — правда. Он должен писать, опираясь не на то, что уже было написано, а на то, что подсказывает ему его сердце и его душа. Из всех книг, побывавших в руках людей, он должен изучать только две: Гомера и Библию. Ибо эти достойные поклонения книги, первые по времени создания и по значению и почти такие же древние, как мир, сами по себе — целый мир для мысли. Вы находите здесь как бы все мироздание, взятое с двух его сторон: в гомеровском эпосе — как понимает его человеческий гений, в Библии — как видит его Дух Божий»[26]
. Еще раньше младший друг Гердера Иоганн Вольфганг Гёте утверждал, что настоящему художнику в жизни нужны лишь две книги — Библия и Природа, и писал о первой: «…рассматриваемая книга за книгой, Книга книг явит нам, зачем дана она нам — затем, чтобы приступали мы к ней, словно ко второму миру, чтобы мы на примере ее и заблуждались, и просвещались, и обретали внутренний лад» (Действительно, Библия, быть может, в наибольшей степени воплотила одну из основных категорий эстетики — категорию возвышенного. Размышляя об этом и предваряя свои переводы из библейских Псалмов, С.С. Аверинцев писал: «Греция дала образец меры, Библия — образец безмерности; Греции принадлежит «прекрасное», Библии — «возвышенное», то особое качество, которое в природе присуще не обжитым местностям, но крутизнам гор и пучинам морей. Тема греческой поэзии — статика формы, тема библейской поэзии — динамика силы. Грек Протагор сказал: «Человек есть мера всех вещей»; но Библия рисует бытие, как раз неподвластное человеческой мере, несоизмеримое с ней»[29]
.