Выехав на восемьдесят четвертое шоссе, я стал смотреть в оба, потому что не очень твердо знал, где может оказаться место «на полпути». И через две мили увидел знак: лошадиное копыто. Четыре золотых отпечатка на черном поле. Не иначе как щит, подумал я. Мостик был тоже вполне в духе короля Артура: узкий деревянный мост, засыпанный гравием. Перед мостом от дороги круто сворачивала колея, в начале которой красовалась еще одна тщательно сделанная табличка. Не заметить ее было невозможно.
Хорошенькое «добро пожаловать!» На душе сразу теплеет. Что ж, я свернул с дороги и поехал по колее, обдумывая варианты беседы с неизбежно предполагаемым сторожем. Но никого не было. У меня из-под колес вспархивали тучи птиц. Я проехал уже около полутора миль. Колея разумно бежала по гребню пологого длинного холма, сухая и не разбитая. С холма она ныряла в заросли тропических деревьев, и, когда выехал наконец из-под ветвей, то увидел справа белую невысокую изгородь. Поверх изгороди на меня с любопытством смотрели четыре лошади, с фырканьем и тихим ржанием. Я двинулся вдоль изгороди по своей стороне, а они — по своей. Это было похоже на какую-то игру. Вдали я уже видел угрюмые нагромождения каких-то строений. Я позволил лошадям обогнать себя, хотя у них была только одна лошадиная сила на каждого, а у меня — целый табун. Но я хотел, чтобы они чувствовали свое превосходство. Изгородь кончилась. За ней начинался асфальт с полосатым ветряком на высокой антенне. За асфальтовой площадкой высился ангар, перед которым стояли шесть раскрашенных самолетиков, привязанных цепями к круглым кнехтам, вбитым в асфальт. Дорога свернула, и я за ангаром я увидел около трех десятков разнообразных экипажей, не меньше половины из которых, как я успел заметить, имело четырехколесный привод. А половину от оставшейся половины составляли спортивные автомобили.
Было уже без четверти шесть, самое время для вечеринки. До меня доносился смех и звонкие выкрики. Я припарковал Агнессу между «тойотой» и древним «джипом», стоявшим с настежь распахнутыми внутренностями. Я пошел на голоса. Музыка грохотала с такой силой, что даже если здесь и был какой-нибудь сторож с дробовиком, его возмущенного свиста никто бы не слушал. Вечеринка, судя по всему, была в самом разгаре. Толпы народу. Искусственный пруд, лужайка перед домом, сам ярко освещенный дом кишмя кишели гостями. Прямо посреди лужайки были установлены два бара — со стойками и юными ковбоями в кожаных штанах, клетчатых рубашках — все, как полагается. А через всю лужайку тянулся длинный стол, с которого каждый брал себе, что хотел.
Ко мне подскочила какая-то девчонка, едва доходившая мне до подмышек, ткнула в руки бокал и возвопила:
— А ну, до дна! Ты только представь себе, лапушка, я из кожи вон лезу, чтобы сделать все точь-в-точь, как ему нравится, а этот чертов сукин сын исчезает, как только я отворачиваюсь! Да не стой ты столбом! Пей, раз дают!
И прежде, чем я успел поблагодарить ее за превосходный сухой мартини, который не стал хуже ни на йоту от того, что был смешан не для меня, она умчалась тормошить других и заглядывать в лица в поисках сбежавшего парня. Я влез в самую гущу гостей и огляделся. Такие толпы случались и у меня, а поскольку на подобные сборища сзывается как правило пол-округи, я уловил два или три знакомых лица. Завсегдатаи пляжных баров. Баронесса, которая обожает петь в гостях и делает это из рук вон плохо. Парочка девушек из клуба водных лыж. Но большинство гостей смахивало на юных выпускниц и учениц колледжей, — в качестве представительниц лучшей половины человечества, — а также секретарей, клерков и продавцов из мелких магазинов — в качестве всех остальных. И при этом все они были какие-то безликие, вернее, просто очень похожие друг на друга. Разговоры велись в основном о прическах, кредитных карточках, об интригах высшего света и злопыхательстве низшего, и о прелестях сельской жизни. Эти люди даже на отдыхе не могли забыть о своей работе.