Терпение Салытова было на пределе.
— Мы не можем разбрасываться людьми. Отпускать всех в парк на променад почем зря — ну, знаете ли.
— Но кто-то же есть у вас в распоряжении! Из тех, кто сейчас не при исполнении.
— Вы принуждаете нас принять на веру ваш, так сказать, источник. Должны же мы знать, на каком основании. Так поделитесь вашими сведениями с нами. Кроме того, мне надо еще согласовать со своим начальством. Да и текущими бумагами надо кому-то заниматься.
Боже ты мой, вздор какой. Какой вздор все это! Поставить его, Салытова, в такое нелепое положение! Ждать! И дать ему, наконец, в подчинение Птицына, совсем еще мальчишку!
Салытов хмуро окинул взглядом этого юнца, с добродушной готовностью ждущего условного сигнала. Тьфу!
— Да пойдем уже, дурища! — сердито махнул ему Салытов. Птицын с легкостью сорвался с места, натягивая на бегу перчатку.
— Ваш благородь! Господин поручик! Видите, вон там?
— Да вижу, вижу.
Оба тяжелой трусцой припустили по снегу, направляясь к болтающемуся на березовом суку телу.
— Мы
Салытов не ответил. Записка указывала на убийство, а не на самоубийство.
— Он что, в самом деле мертвый?
— Нет, живой. Болван!
Борода повешенного обледенела, снег обильно запорошил шапку и плечи.
— Будем снимать?
— Я тебе сниму! Не прикасаться ни к чему, понял?
— Кто бы это мог быть?
Салытов опять демонстративно промолчал.
— Я, ваш благородь, в первый раз удавленника вижу, — признался Птицын, оторопело разглядывая окаменелые глаза самоубийцы.
Заметив под шинелью утолщение в области поясницы, Салытов раздвинул заскорузлые полы.
— Ух ты. Выходит, и в самом деле убийство, — определил он, увидев заткнутый за пояс топор с застывшей кровью.
— Ваш благородь, — подал Птицын голос, от озадаченности чуть хриплый. — А как это у него, интересно, получилось?
— Ты о чем, малый?
— Да вот, как он повесился-то? Видите, как вон там веревка обвязана вокруг дерева? Ну, накинул он ее поверх ствола, петлю сделал, затянул. А повис-то как, собственно?
И вправду, если вдуматься. Салытов посмотрел вверх, туда, где под небольшой зарубкой на стволе повязана была веревка. Окинул взглядом редковатые ветви. Глаза неожиданно остановились на клочке сероватой бумаги, не то нанизанном, не то прилепленном к суку. Салытов жестом подозвал подчиненного.
— Да, ваш благородь?
— Сейчас поднимешь меня на плечах.
— Не понял?
— Становись на четыре кости, сейчас поднимать меня будешь. Птицын с растерянным видом опустился на четвереньки, давая дюжему поручику встать себе не плечи.
— Готово? Давай!
Птицын, крякнув под тяжестью, стал постепенно выпрямляться. В какой-то момент, когда Салытов потянулся за клочком, он утратил равновесие — казалось, оба вот-вот рухнут. Но ничего, выровнялся, удержался. Салытов вместо благодарности сердито его лягнул.
— А ну ближе к дереву, чтоб тебя!
Птицын, натужно взревев, сделал шаткий шаг к стволу, и Салытов дотянулся-таки до цели.
— Всё!
Птицын, взахлеб выдохнув, опустился, потеряв при этом шапку и угодив лицом в снежный нанос. Салытов между тем слез вполне благополучно.
— Что-то нашли, ваш благородь? — спросил запыхавшись Птицын, поднимаясь на ноги и отряхиваясь.
Салытов с сердитым триумфом разглядывал клочок.
— Ага! Вот мы ему предъявим, будь здоров!
— Неужто улика, ваш благородь?
Салытов, аккуратно свернув листик, сунул его себе в бумажник, после чего с оживлением оглядел пятачок снега вокруг. В небольшом отдалении от дерева внимание его привлек подозрительно правильной формы сугроб.
— А ну туда, — резко указал он.
— Он что, оттуда сиганул, ваш благородь? Вы об этом подумали? — озабоченно спросил Птицын.
— Чего?
— Я только имел в виду…
— Да плевать мне, кого ты имел в виду, бурбон ты стоеросовый! Я тебе велел вон ту штуку в снегу обследовать! Не усвоил, что ль? Марш выполнять!
— Да усвоил, ваш благородь, определенно усвоил, — пробормотал унтер, чуть обиженный суровостью начальника. Но опять же, приказ командира — закон для подчиненного. А потому, что именно в данном случае означает «туда» — команду или что-то другое, — раздумывать не приходилось: беги и выполняй.
Птицын сгорбился над сугробом — скорее всего, неким предметом, занесенным снегом. Несколько энергичных взмахов, и из-под искристого облака снежинок проглянула гладкая коричневая поверхность.
— Тут чемодан какой-то, что ли, — неуверенно произнес Птицын, продолжая разгребать. — Приоткрытый. И еще… — Тут голос у него сорвался. Рука в перчатке наткнулась на что-то, оказавшееся на поверку конвертом, сиреневым. И такой восторг вызвала у него эта находка, что он и внимания не обратил на бегу, что там, сзади, взгляду открылось и кое-что еще. Это дошло до него, когда он увидел лицо поручика: разом побледневшее, словно вся горячность взяла и разом с него схлынула. Канула вместе с напускной свирепостью. Обернувшись в ту же сторону, куда вперился начальник, Птицын дрогнувшим голосом проговорил:
— Вы… Вы когда-нибудь такое видели, в-ваш благородь? Салытов отозвался голосом помягчевшим, почти кротким: