– По сути, это одно и то же. Или почти. У вас невероятный оттенок кожи. И ни единого пятнышка! Вы безупречны, как Дева Мария. У вас чуть длинноватый нос и слишком кроткий взгляд. Когда вечером куда-то идете, лучше пользуйтесь ярко-красной помадой.
– Осмотр завершен?
– Почему у вас нет желания нравиться окружающим? Вы же очень милы.
– В моей семье фривольные нравы не приветствуются.
– Бьюсь об заклад, что вам очень хотелось бы заниматься
– Никогда не любила слишком сильно краситься.
В этом Энн не лгала: она еще на заре своей юности решила, что конкуренция между женщинами не относится к числу ее любимых видов спорта. Что, впрочем, не мешало ей тренироваться, потому что мать молодой женщины была скупа на ласки, зато щедра на советы. Не успела ее дочурка научиться ходить, как она посчитала своим долгом пробуждать в ней женственность посредством розовых тонов, кукол и пышных платьиц. В те времена Рэчел еще не примкнула к движению феминисток и считала обольщение естественным оружием женщины. Ей очень нравилось теоретизировать по поводу материнской заботы и тратить массу усилий на то, чтобы образ слишком идеальной женщины не препятствовал правильному развитию дочери: по воскресеньям мать не красилась. Но в своем благодушии она все же не доходила до того, чтобы смывать с себя макияж в другие дни недели. Во время лекций и научных докладов пользовалась серым карандашом для бровей, а на светские рауты отправлялась с перламутровыми веками и бежевыми губами. На ночные гулянки ярко подводила черным свои глаза невероятного сиреневого оттенка. Маленькой девчушкой Энн дожидалась ее, глядя на улицу из окна своей комнаты. На следующее утро на материнской подушке оставались следы черной туши, в то время как отцовская даже не была смята. В возрасте, когда одноклассницы уже вовсю увлекались макияжем, Энн была вынуждена застегивать блузку на все пуговицы и корпеть над книгами.
Она очень быстро заметила, что совершенно не нуждается в кокетстве. Напротив, многие мальчики сгорали от желания растопить ее холодность. Соответствовали ли они ее ожиданиям – это уже совсем другая история.
– Не стоит презрительно относиться к наслаждению, милая моя. Потому как оно дается человеку вместе с жизнью.
Энн вытерла платком пожилой даме рот:
– Как и боль.
– Съешьте немного торта. Гипогликемия – родная мать меланхолии.
10. 1931 год. Болезнь
Если бы природа не сотворила нас немного легкомысленными, мы были бы очень несчастны; большинство людей не вешаются только по причине своего легкомыслия.
Я сходила с ума от беспокойства,
в последние шесть дней Курт не подавал признаков жизни. Его немногочисленные друзья, с которыми я могла вступить в контакт, уже эмигрировали: Фейгль в Соединенные Штаты, Наткин в Париж. В университете меня сначала смерили неодобрительным взглядом и только потом процедили, что Курт на время выведен из штата. Тогда я прибегла к крайнему средству и решила постучать в запретную для меня дверь на Йозефштадтерштрассе. Но нарушила наш уговор зря – семьи Курта там не оказалось. Консьержка даже не удосужилась открыть свое окошко. Чтобы вытянуть из нее сведения, мне пришлось просунуть в щелку шиллинг. Тогда она рассказала мне все: о ночных уходах и возвращениях; о сокрушавшихся господах; о матери с красными от слез глазами; о брате, который в последнее время выглядел напряженнее обычного.– Его увезли в Паркерсдорф, в санаторий для душевнобольных высокого полета. Мне всегда казалось, что у этого молодого человека слабое здоровье. Скажите-ка, вы с этими Гёделями знакомы, они что, евреи? Выяснить это точно я так и не смогла, хотя вижу их издалека.
Я убежала, даже не попрощавшись с ней. Потом долго бродила, наталкиваясь на прохожих, пока не решилась вернуться в квартиру родителей на Ланге Гассе. Мысль о том, что мне придется в полном одиночестве сидеть дома, была невыносима.
То, что случилось, было невозможно, недопустимо. Только не он. Я бы увидела, что грядет что-то плохое. В минувшую субботу мы вместе поужинали. Хотя нет, это я ела, а он только на меня смотрел. Как я могла быть такой слепой? В последнее время он напрочь потерял интерес к чему бы то ни было. Даже ко мне. Я его безразличие отнесла на счет усталости. Он так много работал. Но дело уже было доведено до конца, и он говорил, что научное общество стало одобрять его труды. Он сдал экзамены на степень доктора, его работы стали публиковать, путь перед ним теперь был открыт. Я не