Последнее утро в моей жизни началось довольно-таки неплохо. Меня накормили, спели по мою душу псалом и даже предложили исповедоваться. Я вежливо отказалась. Выворачивать собственную душу заплывшему жиром, ненавидящему меня падре Ваоле, мне не хотелось. Даже перед лицом неминуемой смерти. Честно говоря, мне вообще ничего не хотелось. Я просто впала в какой-то ступор. Наверное, именно поэтому, когда, наконец, за мной пришли, чтобы вывести на казнь, я не стала сопротивляться. Позволила натянуть на себя и желтую рубашку без рукавов с нашитыми на ней изображениями чертей и огненных языков из красной материи, и шутовской колпак. Теперь я была осужденной, отлученной от церкви. Меня «отпускали на волю», отказываясь заботится о вечном спасении моей беспутной души. Наверное, если бы я закатила скандал и начала упираться, я бы все-таки отсрочила свою казнь. Минут на несколько. Но топать через весь город с подбитым глазом и кляпом во рту мне что-то не хотелось. Нет уж, умирать — так красиво. Тем более, что другого выхода у меня все равно не оставалось. Монахи навешали на меня столько антимагических и связывающих амулетов, что было трудно дышать. Видимо, неприятные прецеденты побега злобной ведьмы в самый ответственный момент уже имели место, и повторять их никто не хотел. Когда наша процессия, наконец, добралась до центра площади, там уже было яблоку негде упасть. Народ пришел на шоу с семьями и детьми, затарившись едой, питьем и гнилыми помидорами, дабы развлекаловка (как всегда) прошла весело. Светские и духовные власти заняли места на отведенных им трибунах и подали знак начинать. Меня усадили на скамью позора, установленную на помосте, несколько ниже почетных трибун, и началась траурная месса. За ней последовала грозная проповедь инквизитора, которая (всего часа через полтора после начала) и закончилась оглашением приговора. Приговор зачитывался почему-то по-латыни, и я улавливала его общий смысл с большим трудом.
— Мы, монахи святейшей инквизиции, объявляем следующее: ты, Татьяна, впала в проклятые ереси колдовства, и была уличена достойным доверия свидетелем в еретической извращенности. Твое дело разбиралось нами. Мы взывали к тебе для того, чтобы ты дала нам более откровенные ответы. Но руководимая злым духом и совращенная им, ты отказалась. Милосердно и милостиво ждали мы того, что ты вернешься в лоно святой веры и к единству святой церкви. Однако, обуянная низкими помыслами, ты отвратилась от этого. Мы объявляем, решаем и приговариваем тебя, Татьяна, к передаче светской власти, как упорного еретика, и к сожжению.
Я возвела очи горе и очень сильно постаралась не выругаться. Надо же, к сожжению они меня приговорили… Ну и кто они после этого? Однако, как и следовало ожидать, с оправдательной речью в защиту самой себя мне выступить так и не дали. Как только приговор был прочитан, меня взяли под белы рученьки и повели на эшафот со столбом в центре. Вели медленно, явно наслаждаясь каждой минутой шоу. А потом так же медленно начали привязывать меня к почетному… тьфу!.. позорному столбу. Благочестивые горожане тут же наперебой начали подавать дрова и хворост, которыми обкладывался эшафот, а сопровождавшие меня монахи все еще призывали всех святых, пытаясь вырвать у меня отречение.