— Представь себе, — криво улыбнулся Моррель. — Если, конечно, разрывающая в клочья сердце и душу боль не является симптомом похмелья.
— Моррель… — рассмеялась Лесс.
— Я знаю, ты ждала немного не этого, — пробормотал файерн, склонившись к ней и зарывшись носом в ветви. — Я бы тоже хотел, чтобы это случилось по-другому. Чтобы я преподнес тебе свою любовь сияющей и переливающейся всеми цветами радуги в шикарной обертке, перевязанной лентами. Но по ней прошло слишком много дорог. И слишком много бельсов. А потому она, обкапанная свечным воском, пропахшая дешевыми гостиницами и походными кострами, стала потускневшей, неприкрашенной и потертой. Но это все, что у меня есть.
— Моррель… — обняла его задохнувшаяся от этого неожиданного признания Лесс. — Я не могу… не могу лишить тебя всего, чего ты добился. Может быть, нам обоим стоит забыть о том, что мы друг другу наговорили? Ты оставишь меня, вернешься к своей Наррене, и проживешь свою жизнь долго и счастливо…
— Без тебя? — дернул гребнем файерн. — Ничего не получится, я уже пробовал. Ну и потом. Такие, как я, долго не живут, — возразил он язвительно. — Не в пример чистокровкам, которые доживают до старости. Мы — дешевая шваль — рано размножаемся и умираем молодыми. Как крысы, я полагаю. Глупо было пытаться что-нибудь изменить.
— Вот Фроррен расстроится… — улыбнулась Лесс. — Он тебя принял, признал, воспитывал постоянно, а ты даже не захотел удержать доставшийся тебе высокий титул.
— Как бы не так, расстроится он! — фыркнул Моррель, вылезая из постели и натягивая штаны. — Да Фроррен вообще со мной разговаривать не хотел после того, как я стал мужем Наррены.
— Почему? Ведь этот титул — действительно самый высокий в империи. Да и то, что тебя приняли в род его явно должно было обрадовать.
— Если бы это произошло другим способом, может, и обрадовало бы. Оказывается, Фроррен, в пору своей бурной юности тоже был влюблен в самку другого рода. Но не смог пожертвовать ради нее своим положением. И потом всю жизнь жалел об этом, потому что больше никого не смог полюбить до такой степени. Он уважал моего отца за его безумный поступок. Разыскивал меня после смерти родителей, и вопреки всему признал меня своим родственником. А я оказался недостоин памяти своего отца, потому что ради того, чтобы стать файерном предал все, что мне было дорого. Так что мое решение бросить все к небельсам Фроррена, скорее всего, только порадует.
— Чего нельзя сказать о Наррене.
— Это да, — согласился Моррель, — с ней наверняка возникнут сложности. Но это мои проблемы. В любом случае, я не собираюсь откладывать в долгий ящик объяснение с ней. Правда, — ехидно хмыкнул Моррель, — после того, как я сообщу Наррене, что я ее бросаю, нам придется очень быстро сматывать удочки. Так что как только сражение закончится, и я к тебе приеду, будь готова отправиться в путь.
— Какое сражение? — обеспокоилась Лесс.
— С небельсами, конечно же. Файернам осталось нанести их армии последний удар. Вряд ли они без меня с этим справятся. И если брошенную императрицу Палата Высших мне (может быть) простит хотя бы со временем, то загубленную за день до победы военную кампанию — точно нет.
— Я почему-то боюсь за тебя. Гораздо больше обычного… — прошептала Лесс, встав с постели и подойдя к стоявшему у двери файерну.
Моррель молча сгреб лешачиху в объятия и прижал к груди. Крепко, как будто хотел вобрать в себя целиком. Лесс чувствовала каждую клеточку его тела, вдыхала его запах и слышала биение его сердца. Моррель осторожно погладил рассыпавшиеся по ее плечам ветви. Объятья становились все крепче и крепче. Тишина полнилась непроизнесенными словами. Грозила взорваться ими.
«Ты готов покинуть меня, зная, что можешь умереть — это безумие».
«Я постараюсь не умереть».
«Я не смогу смотреть в глаза вечности без тебя!»
Моррель нашел губы Лесс, и они целовали друг друга, забыв обо всем. Лешачиха чувствовала его жар, его вкус, его сущность. Все остальное не имело значения. Важно было одно-единственное — он с ней. Моррель был воздухом, которым она дышала, сердцем, что билось в ней, душой, что делала значимой жизнь. Властители, вот он здесь, теплый и живой, — в ее объятиях. Она никогда и никуда его не отпустит. Никогда. Но Моррель поднял голову, посмотрел на нее долгим затуманенным взглядом, выпустил ее из своих объятий и ушел. Лесс слушала звук его все удаляющихся шагов, и смотрела перед собой ничего не видящими глазами. Никто из них так и не сказал ни слова.