И вдогонку этому высказыванию — свидетельство Константина Ваншенкина: «Когда на студии „Мультфильм“ возникла идея экранизации романа „Три толстяка“ и речь зашла о том, как внешне будет выглядеть Тибул, Олеша назвал постановщикам вполне „земное“ имя знаменитого футболиста Андрея Старостина, в нем видел идеал мужской красоты и своего рода прообраз героя будущего фильма». Но об экранизациях речь пойдет чуть позже.
А пока — интересная деталь: ссылку на строки Андрея Петровича делали литературоведы, исследовавшие произведение Валентина Катаева «Алмазный мой венец». Там автор придумал для каждого из своих друзей даже не псевдоним, а образ, и Олеша проходил у него как «ключик» — именно так, с маленькой буквы. Препарируя характеристику Юрия Карловича: «При маленьком росте — в юности», аналитики текста Катаева предлагали сравнить ее с наблюдениями Старостина: «Meня удивило, что для того, чтобы поцеловать женщину, мужчине пришлось приподняться на носках. Помнится, что я ощутил какую-то обиженность. Такая породистая голова требовала более крупного постамента». Заодно привели в доказательство и словесный автопортрет Олеши: «Я росту маленького; туловище, впрочем, годилось бы для человека большого, но коротки ноги, — потому я нескладен, смешон; у меня широкие плечи, низкая шея, я толст».
В 1980-м Андрей Сергеев, воздавший немалую дань коротким абсурдистским рассказам, написал миниатюру «Картина». Начиналась она так: «В кабинете футболиста Старостина висит картина: Старостин, Горький и Молотов играют втроем в преферанс. За игрой с интересом следят их товарищи, ударники первой, второй и третьей сталинских пятилеток…» Далее следовал длинный список фамилий, а венчала данную конструкцию фраза: «Когда в глубине картины проходит Сталин, Старостин, Горький и Молотов встают, а ударники поворачиваются спиной к зрителю». В этой сюрреалистической зарисовке использован собирательный образ, но можно смело сказать, что писан он не с Николая Петровича: как известно, в отличие от остальных братьев, старший к картам не тяготел.
«Костюм заморский для Андрея…»
Реальных людей часто «шифруют» и в прозе, и в кинематографе. В поэзии их скрывать сложнее.
Евгений Евтушенко всегда позиционировал себя как ярого болельщика. Правда, симпатизировал московскому «Динамо», и, возможно, поэтому имена основателей «Спартака» проходили у него одной строкой. Например, в стихотворении «Играйте в гол», датированном 1974 годом:
Имена мастеров в размер не ложились, хотя и так Федора Селина, Василия Карцева или Всеволода Боброва не спутать ни с кем. А Старостин в единственном числе виделся как бы собирательным образом.
В другом произведении Евтушенко поднята фанатская тема («Фанатиков я с детства опасался, как лунатиков»). На страницах «Литературной газеты» за 4 июля 1984 года поэт рассуждал о проблеме вообще и иллюстрировал свои взгляды недавно написанным стихотворением. Есть там и такой риторический вопрос:
Сами фанаты, между прочим, невысоко отзывались о степени погружения поэта в тему. В частности, по отношению к обитателям стадионов он употребил выражение «дети диско», хотя этот музыкальный стиль данная среда абсолютно не воспринимала, предпочитая рок. И насчет стадности тоже можно поспорить — фанатское движение не было абсолютно однородным, там всегда существовали свои течения и группировки.
Но в контексте темы Старостиных это не столь принципиально. Слово «мрачнеете» Евтушенко употребил верно. Правда, Николай Петрович, будучи начальником команды, не раз заботился о мальчишках, добиравшихся вслед за командой куда-нибудь в Минск или Донецк. Мог и в клубный автобус посадить, чтобы москвичей не подкараулили на выходе со стадиона местные оппоненты. Однако в целом ни ему, ни остальным братьям явление близким не стало. Неслучайно в книге «Невозможный Бесков» Александр Нилин сделал акцент на том, как на матче дублеров Николай и Андрей Старостины пытаются пересесть подальше от скандирующих и хлопающих ребят. Еще более показательно, что при съемках телепередачи о братьях герои (еще раз напомним, уже после кончины Александра) никак не могут выбрать подходящие кадры с трибун, где был бы запечатлен тот зритель, для которого, в их понимании, и существовал футбол.