Читаем Братство проигравших полностью

Сырость затаилась в соснах и пропитала облетевшие листья, заволакивающие землю. Несколько деревьев преждевременно покрылись коричневым румянцем. Я продолжаю надеяться, что солнце еще выглянет. Каждый год я надеюсь, что осень, вопреки законам природы, не наступит, будто бы когда-то были такие времена, когда лето стояло круглый год.

Дом слишком велик для нас, в некоторых комнатах мы никогда не бываем, я только захожу проверить, не протекла ли крыша. Никогда раньше я не замечал, в каком удивительном здании мы живем. За то время, что я провел здесь с братом, я полюбил этот дом почти как живое существо. Полюбил за расположение комнат, за пропорциональность частей. У Ксении была такая же спокойная красота, и я так же пытался удержать в памяти равновесие ее черт. Дом стоит на холме, почти все окна обращены к озеру. В основании дома - тяжелый камень, прикрытый кустами роз. Стены бежевые, а деревянный балкон и эркеры темно-коричневые. Странный дом: он мог бы быть и итальянским (судя по башенке и по оконцам), и русским (по скату крыши), а балкон такой длинный, как бывает в швейцарских домах. Из наших окон мы наблюдаем весь дневной поход солнца, от красного начала до алого конца: ежедневные болезненные процедуры. Усыпанная гравием дорожка описывает полукруг перед окнами, даром что по ней уже год никто не ходил. Дальше - фонтан в виде гигантской ракушки, в ней каменный лев бесцельно разевает сухую пасть. Статуи в саду кажутся оживленнее нас. Они глядят на восток, и оттого камень их тел нагревается утром. Я подхожу потрогать: теплота камня на секунду притворяется человеческой плотью.

Возвратившись домой, смотрю, как брат рисует. На этот раз он изобразил город как будто бы с птичьего полета. Я не знаю, какой это город, - думаю, город его снов. Улицы видны сверху, а дома положены на бок. По улицам друг за другом движутся автомобили и пешеходы. Поверхность распластанных домов поделена на квадратики окон. В верхних углах рисунка - два круглых лица: вероятно, солнце и луна. Несколько деревьев цветут в кадках, там же столярные инструменты. Длинная труба венчает здание, состоящее из прямоугольников. Это фабрика, самая большая постройка в городе. Из трубы валит густой дым. Синий рукав реки поделен черточками мостов. Наша деревня совсем не такая. Не знаю, где он видел индустриальный город. Может, родители возили нас когда-то... Когда я проезжаю мимо странного места и у меня нет времени остановиться, чтобы рассмотреть его, я без сожаления еду дальше, бросив лишь беглый взгляд. Я знаю, что рано или поздно эта местность явится передо мной во сне и позволит изучить ее во всех подробностях. Так и брат (я думаю) гуляет в своем бреду по улицам когда-то виденного города. Теперь он начертил его план. Этот план повторится в его рисунках еще несколько раз почти без изменений. Каждый чертеж свидетельствует о посещении.

Как, должно быть, им было страшно по приезде в Китай. Никогда прежде не видели они, чтобы улицы были так заполнены людьми. Местные жители провожают приезжих долгими, удивленными взглядами, а иногда восклицают им вслед "халло!". Если бы я был на месте Клары, я бы первую неделю просидел дома, лишь изредка отваживаясь выйти, чтобы поесть. На улицах - печки! Раскаленные чайники! Горожане идут, задевая тебя плечами, харкают и плюют на землю. Переговариваясь, громко кричат, и в их речи переливаются тона: вскрики продавцов кажутся долгой песней. Они пишут странные значки, которые невозможно запомнить, ухитряются находить путь в этом лабиринте из многих тысяч завитков и черточек, так похожих друг на друга.

"Сближусь ли я когда-нибудь с этими людьми?" - думает Клара. Они кажутся ей очень далекими, несмотря на ежедневное соприкосновение плечами. Ян, наверное, пробыл в Чанчуне уже несколько лет. Но он, хотя может с грехом пополам объясниться по-китайски, живет в совершеннейшей изоляции. Кассиан же довольно быстро оказывается окружен девушками и молодыми людьми. Они хотят улучшить свой английский. Он часто говорит о своем друге таком-то и своей подруге такой-то, и Клара иногда встречает их вместе. Но ей кажется, что эти молодые люди, при всей их вежливости и дружелюбии, украдкой посмеиваются над Кассианом. Действительно, Кассиан - оттого что постоянно рассказывает истории, накручивает на палец черные кудри, облизывает верхнюю губу невольно вызывает улыбку. Он добивается восхищения и от этого делается смешон. Но Клара готова им восхищаться: ведь она видит, как он хочет, чтобы его любили.

У меня была книга о религиях мира. Я читал о Китае, что там троеверие. Каждый выбирает религию себе по вкусу. Или - смотря по ситуации. Для детей и родителей, начальников и подчиненных существует конфуцианство. Для того, чтобы исполнилось желание, чтобы не страшно было умереть, чтобы было не так больно, - буддизм. А даосизм - чтобы надо всем смеяться. Мол, старость и молодость - одно, большое и малое одинаковы, делать ничего не надо, только сидеть и смотреть на природу.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза