— Он разбился о скалы недалеко от Дартмута. Кортни замерла, и Слейд предугадал ее следующий вопрос, прежде чем она успела задать его.
— Он был… один?
— Если ты имеешь в виду, столкнули ли его, то это неизвестно. Свидетелей не было. — Слейд непроизвольно крепче прижал Кортни к себе. — В каждом следующем поколении Хантли случалось кровопролитие. К тому же нам сопутствовала большая удача во всем. Так что, по словам тех, кто верит в мифы, проклятие действует.
— Но два дня назад ты отдал черный бриллиант тому мерзкому пирату, так что проклятие на тебе больше не лежит.
— Неужели? Ведь настоящее проклятие — это ненависть, возникшая несколько поколений назад и умноженная Бенкрофтами. Поверь мне, Кортни, эта ненависть не кончится никогда.
— «Человек с черным сердцем…» — задумчиво повторила она. — Бенкрофты думают, что твой прадед обманул Джеффри Бенкрофта и исчез вместе с камнем.
— Да. Они презирают нас за это. Видишь ли, с того момента как бриллиант ускользнул из рук Джеффри, удача изменила Бенкрофтам. Каждая значительная потеря или неудача только усиливала их негодование. И мы ничего не могли сделать, чтобы изменить это положение. Правда, мой прадед обманул Джеффри и лишил его половины стоимости бриллианта. Но он так никогда и не продал этот камень и не получил никакой выгоды, так что после его смерти мы ничем не могли поделиться с Бенкрофтами. Мы не могли вернуть им камень, даже если бы захотели, потому что понятия не имели, где он спрятан, а значит, у нас не было возможности исправить эту несправедливость.
— И они не поверили этому?
— Ни на минуту. И любая надежда моей семьи уничтожить эту ненависть быстро испарялась. Через пару недель после смерти моего прадеда до Англии дошла весть, что Джеффри Бенкрофт подхватил лихорадку и умер по дороге домой. С того момента ненависть Бенкрофтов стала граничить с одержимостью. Сердцем этой жуткой одержимости стал сын Джеффри, Хилтон, новый граф Морленд. Новым он был по титулу, но не по своей роли, — пояснил Слейд. — Хилтон уже многие годы был главой семьи, занимался делами имения, в то время как его отец странствовал по свету. К тому времени как умер Джеффри, у Хилтона уже была определенная репутация в высшем свете. Он прославился жестокостью в делах, и семья Хантли стала его главной мишенью.
Он пользовался любой возможностью, чтобы очернить наше имя и нанести ущерб нашим делам. Его сводило с ума, что каждая его попытка не только проваливалась, но и оборачивалась дальнейшей выгодой для нас и неудачей для него.
Примерно за месяц до смерти моих родителей разум у Хилтона совсем помутился. Вместе со своим единственным сыном Лоуренсом, нынешним графом Морлендом, он ворвался в Пембурн и занял кабинет моего отца. Лоуренс был в ярости, но охотно предоставил вести словесную баталию своему отцу, а сам тем временем потягивал мадеру из бутылки и молча шагал по комнате. Хилтон в противоположность ему ревел как сумасшедший, выкрикивая обвинения в том, что моя семья разрушила благополучие Бенкрофтов, и что настало время свести счеты, заставить нас заплатить за все. Я позвал слуг, и мы вышвырнули незваных гостей. Но мне отчетливо запомнилось выражение лица Хилтона: в его глазах светился смертный приговор.
— Ты думаешь, это он или, вернее, они убили твоих родителей?
— Только Хилтон, — поправил Слейд. — Я действительно так думаю, хотя власти так никогда и не смогли этого доказать. Что до Лоуренса, то он слишком слаб, чтобы убить кого-нибудь, хотя его ненависть настолько сильна, что он может нанять убийцу. И он довольно умен, чтобы все хорошо подготовить, особенно когда трезвый. Сам он вряд ли возьмется за оружие, но вполне может нанять негодяя вроде того, который напал на корабль твоего отца. И это как раз в стиле Лоуренса. Чем больше я размышляю над этим, тем больше убеждаюсь, что именно он организовал этот заговор. Завтра я намерен узнать правду. И когда я этого добьюсь, то справедливость будет восстановлена. Поколения Бенкрофтов творили зло безнаказанно, но нынешний граф Морленд заплатит за это, он и его наемный пират.
Слейд почувствовал, как дрожь пробежала по телу Кортни.
Он крепко зажмурился, возвращаясь в настоящее, а очнувшись и заглянув ей в лицо, заметил слезы на глазах девушки.
— Прости, — прошептал он, вытирая слезы с ее щек. — Не знаю, что на меня нашло. Я меньше всего хотел напугать тебя нашей семейной историей.
— Я хотела знать подробности, — с трудом выдавила она. — И ты совсем не напугал меня. Я ведь почти все знала. Зато теперь мне известно, как глубоки твои переживания. Господи, Слейд, ты так много страдал, гораздо больше, чем я. — Ее голос понизился до шепота. — Вчера ты сказал, что хотел бы облегчить боль от моей потери. Мне же сейчас больше всего хочется облегчить твою боль утраты.