В Нюрнберге шел международный процесс, в Потсдаме определяли будущее Германии, повсюду говорили о плане некоего мистера Моргентау[16], и вот однажды утром в конторе бургомистра появился Цандер-младший, Олаф Цандер. Он потребовал, чтобы его провели прямо к лейтенанту Уорбергу. На письменный стол Уорберга он взгромоздил продолговатый ящик.
— Я принес вам, — торжественно объявил Олаф Цандер, — коллекцию охотничьего оружия, принадлежащую моему отцу. Вот, пожалуйста, удостоверьтесь сами.
Но Джеймс Уорберг тут же захлопнул крышку ящика.
— Прошу вас, взгляните! — воскликнул Олаф Цандер.
Лейтенант Уорберг отступил на шаг назад.
— Там есть прекрасные вещи!
Уорберг сел за письменный стол сержанта Томпсона.
И почему этот kraut так уверен, подумал вдруг Джеймс Уорберг, что я не поставлю его старика к стенке. Ведь все эти огнестрельные игрушки давно должны быть сданы.
— Я мог бы немедленно отдать приказ расстрелять вашего отца, — сказал Джеймс Уорберг и, уже выговаривая эту фразу, понял, что тем самым он признал, что этого не сделает. Он мрачно уставился на стоящего перед ним чиновника, наполовину уже облысевшего.
— Там есть чрезвычайно интересный экземпляр, — сказал Олаф Цандер.
— Еще раз откроете ящик, и я вас пристрелю, — отрезал Джеймс Уорберг. Он вытащил пистолет и положил его перед собой на стол.
— Как вам угодно, — пробормотал Олаф Цандер и отошел от ящика.
— Поставьте ящик в угол, — приказал Уорберг.
Олаф Цандер послушно отнес ящик в угол комнаты, куда Уорберг показал кивком головы.
— У меня много дел, — сказал лейтенант Уорберг и положил ноги на стол. — Всего хорошего.
Олаф Цандер ушел. С необъяснимым раздражением уставился Джеймс Уорберг на дверь, которая затворялась за ним, затворялась медленно, сантиметр за сантиметром, он уже схватил было пустую бутылку из-под виски, когда дверь наконец-то захлопнулась, с тихим, покорным, подобострастным щелчком.
Для Хаупта вечера теперь были долгими. Рядом спал Георг, вымотанный на работах у Леи Грунд, иной раз заглядывал Эрих. Стоило Хаупту коснуться струны, и Эрих улыбался. Но как-то раз Хаупт усмехнулся ему в ответ.
Тут лицо у дурачка вдруг как-то обвисло. Он поднялся и хотел уйти. Но Хаупт опередил его и, смеясь, ухватился за дверную ручку. Тогда слабоумный отбросил его в сторону, да с такой жуткой силой, что Хаупту стало не по себе. И долго еще потом преследовал его этот страх, словно он столкнулся с чем-то непостижимым.
В октябре Хаупт познакомился с Ханной Баум. В первый раз она увидела его в окружении детей, его часто видели тогда с детьми. Им нужно было ему многое рассказать, и по возможности всем сразу, ведь чего только здесь не происходило в его отсутствие! И как горел дом крестьянина Хесса, и как американский танк въехал прямо в курятник Вагнера, и как они видели негра в цилиндре.
Одну девочку все время оттесняли назад, но она упорно пробивалась к нему поближе. Наконец Хаупт сам подтянул ее к себе.
— Как тебя зовут? — спросил Хаупт.
Девочка молчала.
— Ее зовут Лени! — закричали дети.
— Ну а где были вы, когда здесь стреляли? — спросил у нее Хаупт.
— Папа, мама и я сидели в кухне, — ответила девочка.
— Да отец у нее давно погиб! — закричали дети.
Она помолчала, потом сказала:
— А от нас отскакивали все снаряды.
И тут появилась Ханна.
— Опять болтаешь! — прикрикнула она и дернула Лени за руку. Хаупт непроизвольно потянулся к девочке.
— Не трогайте ребенка, — крикнула Ханна Баум.
На другой день Лени подошла к окну Хаупта. Она вертела головой в разные стороны, по на окошко не смотрела. Хаупт вскочил и пригласил ее зайти.
Она робко вошла в комнату, но потом решительно захлопнула за собой дверь. Теперь она разгуливала по каморке Хаупта с таким видом, словно собиралась здесь поселиться. В конце концов она принялась внимательно разглядывать самого Хаупта. С тем же выражением, какое у нее было, когда она оглядывала комнату. Результаты осмотра ее явно удовлетворили.
— Что это у вас с ногой? — спросила она.
Хаупт объяснил ей, как действует мина нажимного действия.
— И нога поправится? — спросила она недоверчиво.
Хаупт заверил ее, что раны уже затягиваются.
Лени выглянула в окно.
— Теперь никогда больше не будут стрелять, — сказал Хаупт.
Она помолчала, потом объявила:
— Все мы все равно протянем ноги.