-- Слушайте! -- голос ее стал каким-то торжественным. -- Если вы правда заинтересовались мною, если вы думаете, что можете полюбить меня, -- я вам расскажу все, все, от рождения! Хотите?
-- Хочу.
-- Вы не трус? -- вдруг спросила она.
Какой мужчина скажет, что он трус? Я пожал плечами.
-- Дайте мне слово, что исполните мою просьбу.
На этот раз я решился удовлетворить свое любопытство.
-- Я дам вам всякое слово -- покажите мне свое лицо.
-- Вот!
И она вдруг приподняла вуаль. Да, я видел пунцовые губы, правильный носик, черные брови и глаза... Глаз этих я не забуду и узнаю их везде. Они были карие, большие и глядели на меня с такою затаенною грустью, с таким томительным ожиданием, что этого взгляда я не могу забыть, а с ним и глаза, так смотревшие на меня, и весь облик ее грустного прекрасного лица.
-- Даю слово, -- сказал я горячо, -- что исполню всякое ваше желание!
Она опустила вуаль.
-- Придите сегодня ночью, в двенадцать, к железному мосту. Я буду ждать вас; я возьму вас с собою и открою все.
Я невольно отшатнулся и смущенно пробормотал:
-- К железному мосту?
-- Да, на царскосельской дороге, -- сказала она, -- вы боитесь?
Я вспыхнул от обидного подозрения.
-- Я буду. Надеюсь, вы не дурачите меня!
-- Я?! -- воскликнула она и, схватив меня за руку, прибавила с невыразимой прелестью: -- Милый, милый!
У меня закружилась голова. Если бы не день и не народ, я, вероятно бы, ее обнял.
Она скользнула из-под ворот, быстро подошла к праздно стоявшему извозчику и села на пролетку.
Извозчик встрепенулся и задергал вожжами.
-- Приходи! -- крикнула она мне радостным голосом.
Я закивал головою и долго смотрел ей вслед. Она оборачивалась, и мне казалось, что я видел ее улыбку сквозь непроницаемую завесу вуали.
Я вернулся домой совершенно отуманенный и только к вечеру осознал все безрассудство своего обещания. Кто она, от чего ее спасать и какое мне дело до истории ее жизни от рождения?
Что за странное время и место для свидания!
Двенадцать часов ночи -- час очень поздний, особенно для такой пустынной местности, как у железного моста.
По полотну царскосельской железной дороги надо пройти мимо мастерских, сторожки, мимо "ям", туда, к крошечной сосновой роще, что стоит у полотна соединительной ветви между Варшавским и Николаевским вокзалами. Это полотно проходит под железным мостом, по которому проложены рельсы царскосельской железной дороги.
Я стал робеть. Это свидание, в такой странный час и в такой удивительной местности, приводило меня в совершенное недоумение; но наступил вечер; любопытство превозмогло мою робость, и я пошел на свидание.
Я взял с собою, на всякий случай, револьвер, крошечный карманный револьвер, пуля которого, я уверен, не убьет даже кошки, но сознание его присутствия все-таки приносило мне некоторое успокоение.
Я шел по узкой тропинке внизу откоса полотна. Справа от меня тянулась проезжая дорога. Белая ночь освещала пустынную местность своим бледным светом и придавала ей зловещий вид.
Я приблизился, наконец, к железному мосту и остановился. Кругом было пусто. Я подошел к пролету моста и взглянул на другую сторону, и то, что я увидел, заставило меня встрепенуться.
По ту сторону моста стояла наемная карета, запряженная извозчичьими лошадьми.
Я был уверен, что "она" там, как вдруг от кареты отделился рослый мужчина и быстро пошел на меня. Я поспешно отскочил и схватился за револьвер. Шедший на меня был одет в пальто, картуз и высокие сапоги; лицо его было прикрыто козырьком картуза, и я видел только небольшую рыжую бородку и толстые губы.
Он сделал ко мне еще несколько шагов и громко спросил:
-- Вас на свиданье звали или нет?
Я молчал и все отступал, сжимая револьвер.
-- Вас, что ли? -- крикнул он снова и опять сделал несколько шагов ко мне.
Я вынул тогда револьвер и сказал:
-- Стой! Не то я выстрелю! Что тебе нужно?
-- Барыня вам письмо прислали.
-- Покажи!
-- Пожалуйте сюда, я передам.
Он был от меня шагах в восьми.
-- Мне не надо твоего письма, -- сказал я и, приподняв револьвер, стал отступать назад.
Он свистнул, и вдруг из-за кареты вышли еще два человека, одетых так же, как он, и быстро побежали к нему.
-- Ну, идите к нам честью, -- сказал он мне, -- мы свезем вас к барыне!
В голосе его слышалась насмешка.
Я почти обезумел от страха, но, несмотря на это, отчетливо помню все детали происшествия.
С видом хладнокровия я повернулся и пошел к городу. В ту же минуту я услышал за собою топот шести ног. Идти дальше было нельзя. Я бросился вперед, добежал до телеграфного столба, прислонился к нему спиною и поднял револьвер.
-- Если кто подойдет ко мне, я выстрелю!
Они остановились шагах в пятнадцати передо мною.
-- Брось эту штучку, лучше будет! -- иронически сказал первый из них.
Я молчал.
-- Брось, -- повторил он.
Я молчал, судорожно сжимая револьвер-игрушку.
Он пошептался со своими товарищами, и те вдруг бросились на дорогу. Я с ужасом увидел, что они меня обходят. Со стороны дороги шел на меня один из них, другой зашел со стороны города, а первый, главный, стоял передо мною шагах в пятнадцати и насмешливо выкрикивал:
-- Брось! Поиграл, и будя!