— Что за безумие ходить сейчас по улицам! — ругал я его. — Не пойму, зачем вы в такую погоду решились выйти из дому.
— Я избавился от очень тяжкого груза, — ответил он.
Я измерил ему температуру: чуть ли не сорок градусов, — и понял, что он бредит.
Он начал говорить что-то невразумительное, в частности, о каком-то зеркале.
— Мне следовало это понять за столько лет… В нем таилась Она… Она…
Он все громче выкрикивал это слово Она, и мне пришлось несколько раз повторить, чтобы он замолчал и лежал спокойно.
К утру он немного притих, и я решил, что он засыпает, тем более что и температура снизилась.
Сочтя, что тоже могу передохнуть, я устроился в кресле и вскоре задремал.
Внезапно меня разбудили его крики.
Сидя на кровати, он тяжело дышал, грудь вздымалась, как кузнечный мех, и — вот что странно — никогда я не замечал, чтобы он употреблял табак, а тут он весь был окутан плотным облаком трубочного дыма.
— А! так вот оно что… вот оно что… теперь я знаю… и я знаю, какая она… Ах, тварь, она украла у меня трубку!
Он рухнул и остался лежать неподвижно; его больше не было в живых.
Но, падая, он сделал странное движение рукой, словно ловил что-то в воздухе. А когда рука вновь опустилась, он держал в ней толстую вересковую трубку с тремя крестиками на головке.
Трубку так и не сумели вынуть из окоченевшей руки, и его, кажется, прямо с ней и похоронили».