Читаем Черный маг полностью

Ответа Дунского Габи не расслышала, потому что в мужском углу голоса вдруг взорвались, зарокотали, рассыпались мелкой шрапнелью. Понять ничего было нельзя, — все говорили разом, никто никого не слушал, но одно слово, «демократия», выплеснулось из общего гула и, нигде не задерживаясь, запрыгало над головами, как мячик. Лица у всех были потные, ожесточенные, ни одной привлекательной морды, — не то что пофлиртовать, даже просто подразнить никого не хотелось. Они все были так оголтело озабочены устройством — устройством карьеры, устройством квартиры, устройством государства, устройством устройства. Один лишь Дунский выпал из этой повальной игры — хоть иврит у него был неплохой, он принципиально говорил только по-русски, зарабатывал гроши, составляя гороскопы, и в свободное время, которого у него было хоть отбавляй, составлял тщательный каталог своей обожаемой коллекции ключей и замков, с трудом вывезенной когда-то из России.

«Уволь меня от этой мышиной возни, — брезгливо морщась, отвечал он на упреки Габи. — Уехал — умер. А что нужно человеку на том свете?».

«На том свете человеку нужна посудомоечная машина», — возражала ему Габи, на что он только пожимал плечами и оставлял ей в раковине гору грязной посуды. Ритуле, правда, он сейчас объяснял свое безделье не совсем так, как жене:

«Увы, я родился под знаком Льва. А лев должден быть только первым, — ни третьим, ни вторым, а именно первым, или уж лучше никаким».

Ритуля согласно кивала, создавая турбулентные завихрения «Диориссимо»:

«Как это верно! Как верно! Уж лучше никаким!»

Соглашаясь с Дунским, она прекрасно знала, что быть пятым, и даже седьмым не так уж плохо, — даже и сто пятый, такой, как ее Борис, мог позволить себе венецианское стекло и мелодичный дверной колокольчик, который уже почти час упорно молчал, не возвещая о прибытии долгожданного гостя. А Дунского она видела насквозь, хоть с удовольствием с ним кокетничала. Для кокетства он подходил куда лучше, чем для семейной жизни, — бедная Габи, бедная, бедная Габи, как несладко ей с ним приходится! Впрочем, она не стоит жалости, уж слишком много о себе воображает, вон битый час сидит одна, в стороне от всех, ни с кем и словом перекинуться не желает — и правильно, о чем ей с нами, убогими, разговаривать?

Ритуля снова повернула на миг голову и клюнула Габи взглядом. От этого остро неприязненного взгляда швы вдруг начали расползаться на новой, впервые надетой золотистой блузке Габи, — неужто опять купила на размер меньше? И волосы встали дыбом на затылке — а ведь перед выходом пять минут начесывала! И кожа вокруг глаз набухла внезапно, намекая на возраст и морщинки, а руки сами спрятались под стол, чтобы скрыть недостаточно любовно отполированные ногти. Ничего иного не оставалось, как встать и, независимо покачивая бедрами, выйти на широкий балкон, откуда доносился женский щебет. Ритулин взгляд остро кольнул в спину, подкашивая коленки и выворачивая внутрь слишком высокие каблуки нарядных сандалет.

Балкон, весь в цветах и плетенных креслах, был сервирован для уюта и любви. Женщины расселись в таких позах, которые наиболее выгодно подчеркивали элегантные линии новых туалетов — хоть внешне все вели себя по-дружески цивилизованно, соревнование за первенство туго натягивало над балконом напряженные нити многофигурного силового поля. Разговор не умолкал ни на миг — все говорили разом. Поскольку они ничего друг дружке не сообщали, слушать им было необязательно — они просто совместно перебрасывались звонкими стеклянными бусами, то и дело роняя отдельные бусинки и рассыпая в воздухе разноцветные хрусталики смеха.

«Здесь кожа портится быстро, из-за климата…»

«За рулем на шоссе — такое блаженство, лучше, чем в постели с любовником…»

«Зачем мне мясорубка? Всегда можно купить молотое мясо…»

«Каждые полгода я набавляю ей десять процентов, но она все равно недовольна…»

Фразы не пересекались, они текли без запинок по параллельным руслам, не прерываясь и не смешиваясь, — общение с женщинами всегда сильно подтачивало феминизм Габи. Водоворот голосов закружил ее, сбивая с толку — на шоссе приятней, чем в постели с любовником, если, прокручивая мясо в мясорубке, каждые полгода добавлять из-за климата десять процентов. На десяти процентах розы и азалии внезапно сникли в знойном вечернем воздухе, а стеклянные бусинки слов рассыпались среди кресел и затаились за цветочными горшками. Все вдруг замолчали и уставились на Габи. Нужно было срочно прощебетать что-нибудь на их птичьем языке, что-нибудь такое, бессмысленное, необязательное и и невесомое, но ничего, как на зло, не приходило в голову.

Габи вдохнула воздух поглубже и выпалила первое, что пришло в голову, — то, что весь вечер там гвоздило и ни на миг ее не оставляло:

«У нас в школе скандал. Мой лучший студент котенка повесил во время съемок — для художественного эффекта. Боюсь, его теперь выгонят, а он там единственный, который чего-то стоит».

Перейти на страницу:

Похожие книги