– Деньги! – презрительно перебил меня Дуглас. – К сожалению, далеко не все в этой жизни решается посредством монет. Но ваше щедрое предложение меня заинтересовало. Думаю, мы вернемся к нему позже. Как говорится, некоторые вопросы не терпят публичного обсуждения.
После чего встал, больше не обращая внимания на Габриэль, и принялся задумчиво расхаживать по комнате, скрестив за спиной руки.
– Ну как? – потеряв терпение, осведомился Гилберт. – Вы вылечите Габриэль?
– Я не целитель, – хмыкнув, произнес Дуглас. – Поэтому глупо требовать от меня подобного.
Лицо Гилберта после столь жестокой реплики растерянно вытянулось. Он явно ожидал иного ответа. Про Габриэль и говорить нечего. Бедняжка протяжно вздохнула, и на ее глазах заблестели слезы, которые она поторопилась скрыть, отвернувшись ото всех.
– Однако я считаю, что ситуация не безвыходная, – после томительной паузы, вдоволь насладившись произведенным эффектом, продолжил Дуглас. – Полагаю, здоровье милой сьерры придет в норму, как только я разберусь с первопричиной происходящих событий.
– Вы уверены? – с робкой надеждой спросила Габриэль.
– Практически, – почти не разжимая губ, обронил Дуглас, остановившись напротив окна, за которым уже давно бушевала гроза. Отблески молний синеватыми бликами затанцевали на его сосредоточенно нахмуренном лбу и плотно сжатых губах. Немного подумав, Дуглас нехотя продолжил: – Абсолютно уверенным никогда и ни в чем нельзя быть. Но элементарный здравый смысл и мой без лишней скромности немалый жизненный опыт подсказывают, что в данном случае все должно обойтись без неприятных сюрпризов.
Гилберт после заявления экзорциста не сумел сдержать шумного вздоха облегчения. Даже Габриэль заулыбалась, и при виде этой картины я ощутила, как цепкая рука дурного предчувствия, весь вечер терзавшая мое несчастное сердце, немного расслабила свою жестокую хватку.
– Кстати, вы так и не сказали, почему приехали сюда, – набравшись смелости, задала я вопрос, который терзал меня с самого момента неожиданного появления Дугласа на пороге комнаты.
– Почему приехал? – переспросил Дуглас и рассеянно пожал плечами. – Я экзорцист, найна, если вы вдруг забыли. Охотник за демонами и одержимыми. И мой приезд сюда обусловлен тем, что до меня дошли слухи, будто в имении свил свое гнездо очередной слуга Альтиса.
– Вот как? – Я переглянулась с Лукасом, который моментально стал очень серьезным. Кашлянула и спросила чуть дрожащим от волнения голосом: – И кто же заключил договор с богом мертвых?
Пауза тянулась нескончаемо долго. Дуглас стоял посередине комнаты, заложив большие пальцы рук за широкий кожаный ремень, и раскачивался с носка на каблук сапог, а потом обратно. И вот когда я решила, что ответа так и не последует, экзорцист негромко сказал:
– В том-то и дело, найна Хлоя, что одержимым был ваш сводный брат. Не правда ли, очень странно, что он погиб?
Стояла глухая полночь, когда Дуглас все же решил подняться на третий этаж, пожелав воочию убедиться в том, что Вильгельм мертв. Сопровождать его вызвался Лукас.
Я с трудом держала слипающиеся от дремы глаза открытыми, наблюдая за тем, как Дуглас завершает свои последние приготовления к путешествию наверх. Сначала он долго рылся в карманах, затем высыпал себе на ладонь несколько прозрачных шариков из числа тех, которыми так любят играть дети, зачем-то пересчитал их два или три раза и ссыпал обратно. Поднял пальто, брошенное на пол еще в самом начале визита, и аккуратно повесил его на спинку ближайшего кресла, вдумчиво разгладив малейшие складки.
Мне уже начало казаться, что Дуглас издевается над нами или же отчаянно трусит, не желая лицом к лицу столкнуться с темнотой, плескавшейся на верхнем этаже, и потому тянет время. Иначе чем другим можно объяснить его столь демонстративную медлительность?
Лукас никак не комментировал действия экзорциста, хотя на его лице то и дело я замечала тень недовольства. Пару раз он украдкой сцедил в ладонь зевок, и я невольно последовала его примеру. Нет, это совершенно невыносимо! Еще чуть-чуть – и я самым позорным образом засну прямо во время сборов экзорциста.
Остальные мои товарищи, впрочем, решили не дожидаться того момента, когда Дуглас наконец-то отправится на разведку. Анна уже давным-давно мирно спала, и я ее спокойствию могла только позавидовать. Такое чувство, будто ее абсолютно не беспокоит происходящее. Интересно, а она вообще осознает, что Вильгельм мертв? Я понимаю, что глупо ожидать от нее жалости по этому поводу, но хоть какие-нибудь чувства Анна все-таки должна была выразить. А то у меня все чаще создается впечатление, будто ей вообще неведомы человеческие эмоции.