А женщина та сама недавно потеряла дитё, и молоко у неё ещё имелось. Муж её не сразу принял Меченую, потому что это чужой ребёнок. Но развёл руками и после принял деву как свою родную дочь. И дали ей имя Сильбина, ибо в серебре её волосы, и воспитывали в строгости и почёте к старшим.
Но случилось так, что по судьбе ушла та добрая женщина в мир иной раньше обычного людского срока; та самая женщина, что не бросила младенца на растерзание волкам и вскормила чужого ребёнка своей грудью.
И горевал приёмный отец по своей жене, но горевал недолго, и на смену одной мачехе пришла другая, да ещё и с дочерью своей. Нет, отчим не был плохим человеком; но слаб он был духом, нужна была ему опора по хозяйству, хотя падчерица и была примерною во всём.
Новая мачеха быстро взяла бразды правления в свои руки и начала верховодить в доме, едва ступив на его порог. Мужа своего она ни во что не ставила и постоянно посылала то на охоту, то на рыбалку, то на мельницу, то на рынок, да так, что не разогнулась у него однажды спина. Так пятнадцатилетняя золушка стала круглой сиротой, ибо не ведала, что она принцесса; превратилась в рабыню в своём же собственном доме, поскольку обладала смирением и послушанием.
Схоронили отчима по-быстрому, по скорому, и превратила мачеха домишко в проходной двор; якшались здесь отныне все, кому не лень. Постоянно гвалт, шум-гам и тарарам, вечное веселье многочисленных гостей да пьяный смех. Выпивка лилась рекой, и замучилась падчерица собирать бутылки.
По дому прибирали вначале обе девушки — наша мученица и дочь новой хозяйки. Однако когда Сильбина прибиралась по хозяйству, птицы радостно летали и звонко щебетали; когда же убирала сводная сестра — птицы садились на убранное и гадили, потому что убирала злюка из рук вон плохо.
Позже мачеха вконец обнаглела и всю работу взвалила только на «сиротку-уродку» (так она её называла в глаза и за глаза). Та же в ответ помалкивала да добротно, ответственно, безукоризненно исполняла свою основную работу по хозяйству, а также прочие разные (мелкие и не очень) поручения, а когда выходила из дому, плотно прикрывала лицо свисающим с головы капюшоном, дабы лишний раз не слышать колкостей от соседей по двору.
Что бы ни сделала Сильбина, всё было мачехе не так: дома убралась — плохо, во дворе прибралась — плохо, на рынок сходила — плохо; «всегда плохая», сетовала девица.
Тем не менее, готовила падчерица настолько хорошо, что даже мачеха обратила внимание, что её уродину кто-то хвалит — слава о юной кухарке дошла аж до королевского дворца.
— М-м, как же это вкусно! — Заметила принцесса
— Действительно, неплохо! — Согласилась с ней королева. — Но кто эта особа? Нашей стряпухе до неё далеко!
— Не знаю, и знать не желаю! — Отмахнулся король. — Купцы мимо проходили и предложили нашему дворецкому.
— А ну зови его сюда! — Раскапризничалась Альбина.
Делать нечего, послали за дворецким — принцессу носили на руках, боялись вставить слово поперёк.
— Итак. — Обратился к тому король. — Кто сготовил сии кушанья? Ну же, смелее излагай.
— Есть в нашем королевстве одна деревенька, совсем рядом с нашим замком. Говорят, в одной не самой приметной землянке живёт какая-то девка, вот она-то и повариха исправная, отменная.
— Велю звать её немедля ко двору! Пусть работает на наше чрево. — Заявил король.
— Прошу прощения, ваше величество, но ходят слухи, что страдает та мастерица-рукоделица неким ужасным недугом.
— И каким же именно? — Обомлела королевская чета, а вместе с ними и их чадо.
— То ли глуха, то ли крива, то ли коса, то ли горбата да нема; точно я не ведаю, но можно послать за ней гонца.
— Пустое. — Зевнул тогда король.
— Вот ещё! — Нашёлся тогда один заморский принц, засватанный своими родичами к Альбине и тоже присутствующий на сём ланче. — Неужто теперь не человек? Я бы с радостью узнал от неё самой секрет готовки её блюд.
И как-то холодно да неприветливо глянули на принца все сидящие за столом, да так, что от неловкости он потупил свой взор, уставившись на чашку чая перед собой.
— Пирог иль торт желаю я! — Топнула ногой под столом Альбина. — Пусть мне испечёт его та простушка, а носа сюда не кажет; и живот пресытится, и глаза порока не увидят.
На том и порешили.
— А ну-ка возьми да испеки государю большущий яблочный пирог, да поскорей! — Приказала однажды мачеха Сильбине.
— Я же плохая. — Осмелилась сказать та.
— Конечно, плохая! — Ехидно подтвердила мачеха. — Но для господ умением своим хорошая. Как по мне, моя бы воля, я гнала б тебя в три шеи! Но противиться королевскому наказу я не стану.
И принялась сиротка за пирог — не простой, но вкусный и большой; тем и золотой. Испекла на совесть, всю любовь свою вложила, потому что всякое начинание давалось ей хоть и нелегко, но впоследствии приносило свои плоды.