Читаем Чувак и мастер дзен полностью

Итак, если пальцы болят, можно принять адвил, можно ничего не принимать, можно принять героин. В конце концов, все это способы справиться с болью. Если я свидетельствую не только боль, но и вообще все, что происходит, то будет более осмысленно принять адвил, потому что он не вызовет привыкания, в отличие от героина. Но для того, кто уже находится в зависимости, и у него заболели пальцы, стать другом самому себе может означать и дозу героина.

Мы выбираем то, что выбираем, а затем у людей возникают разные мнения на этот счет. Общество может сказать: «Ты портишь себе жизнь, принимая героин». То же самое общество иногда говорит: «Ты портишь себе жизнь, ты ешь мясо» или «Ты портишь себе жизнь, ты куришь сигару». У всех есть свое мнение. Но я верю в то, что следует быть свидетелем, быть в контакте с самим собой, и поэтому я буду делать то, что хорошо для меня и причиняет меньше всего боли.

Вера в себя — вот что важно. Вера в то, что ты будешь действовать самым подходящим образом в конкретной ситуации, в конкретный момент.


Джефф: Да, больше уверенности. А вера в себя отличается от веры в реальность?


Берни: А что такое реальность? Я всегда вспоминаю Робина Уильямса в роли Морка[64], который говорил, что реальность — всего лишь понятие.

Принимаю ли я что-то от боли? Я часто говорю о себе, что у меня высокий болевой порог и поэтому боль не представляет большой проблемы. И все хорошо, пока я не привязан к этой мысли. Итак, у меня возникают боли из-за артрита. Я отпускаю все привычные понятия, погружаюсь в состояние не-знания и свидетельствую боль, а затем решаю, хочу ли принять что-то обезболивающее или обойдусь без этого. Я просто верю в то, где я сейчас нахожусь, а не пребываю в ловушке прошлого и ничего не ожидаю от будущего. Если я сделаю ошибку и выберу то, что не сработает, я не буду критиковать себя за это. Я сделал лучшее, на что был способен в тот момент.

Но есть и противоположная тенденция — попасть в ловушку гордыни. Мы начинаем думать, что на все способны и обо всем можем позаботиться. Чем больше мы будем увлечены самолюбованием, тем больше будет страх неудачи, страх не соответствовать ожиданиям. Есть люди, которые производят впечатление, что они суперзвезды или гуру, но внутри их гложет страх, что на самом деле они не способны на все это.

Вернемся к тому, что чем выше дерево, тем сильнее его раскачивает ветер. Если думать о себе, как о большом непоколебимом дереве, которое переживет что угодно, то однажды можно обнаружить, что тебя порядком потрепало. Другое дело, если ты растешь и не беспокоишься о том, большой ты или маленький, то ты просто спокойно раскачиваешься на ветру, понимаешь? Нет никаких перегибов. Что-то все время происходит, и ты просто качаешься из стороны в сторону.

Когда я в молодости занимался дзюдо, то обнаружил, что новичкам частенько кажется, будто они все знают, и тогда они начинают искать, кого бы побить. Но мой мастер по дзюдо сказал мне: «Когда ты попадешь в неприятности, помни: лучшая защита в дзюдо — это бегство».

Чем больше узнаешь о себе, тем больше понимаешь, что ты не такой уж и крутой.

14

Съедим по бургеру, выпьем пива, посмеемся. Наши долбаные проблемы позади, Чувак

Джефф: В некоторых духовных традициях говорится о том, что с другим человеком следует обращаться как с Богом или божеством. Если до конца додумать эту мысль, то к себе следует относиться точно так же. И к тому же с состраданием.


Берни: Я разделяю это мнение. Просто не стоит тонуть в жалости к себе. Взгляни на Чувака. Кто-то нассал на его ковер, перевернул дом вверх дном, он избит и накачан наркотиками. Другие люди пользуются им и манипулируют, но он не испытывает к себе жалости.


Джефф: Есть разница между жалостью и состраданием.


Берни: Чувак становится другом самому себе, что очень сильно отличается от барахтанья в жалости к себе. В конце фильма он отвечает богатому мистеру Лебовски о своем месте в жизни. Он говорит, имея в виду себя: «Вы решили: он неудачник, нищеброд и бездельник, на которого приличному обществу просто плевать».

Мистер Лебовски отвечает: «А что, разве нет?»

И Чувак признается: «Ну да, но…»

Именно в этот момент он становится себе другом. Он не отрицает факта, он не выходит из себя, он не пытается защищаться, не говорит: «Да как ты смеешь!» Он не жалеет себя. Он признает, что, возможно, он такой и есть, но при этом принимает себя как друга. Люди причиняют вред другим, потому что не видят в них самих себя. Но мы также приносим вред и самим себе, ругаем себя за многое, что делаем. Я за то, чтобы по-дружески воспринимать собственные действия и в то же время знать, что многое может поменяться.


Перейти на страницу:

Похожие книги

Кино и история. 100 самых обсуждаемых исторических фильмов
Кино и история. 100 самых обсуждаемых исторических фильмов

Новая книга знаменитого историка кинематографа и кинокритика, кандидата искусствоведения, сотрудника издательского дома «Коммерсантъ», посвящена столь популярному у зрителей жанру как «историческое кино». Историки могут сколько угодно твердить, что история – не мелодрама, не нуар и не компьютерная забава, но режиссеров и сценаристов все равно так и тянет преподнести с киноэкрана горести Марии Стюарт или Екатерины Великой как мелодраму, покушение графа фон Штауффенберга на Гитлера или убийство Кирова – как нуар, события Смутного времени в России или объединения Италии – как роман «плаща и шпаги», а Курскую битву – как игру «в танчики». Эта книга – обстоятельный и высокопрофессиональный разбор 100 самых ярких, интересных и спорных исторических картин мирового кинематографа: от «Джонни Д.», «Операция «Валькирия» и «Операция «Арго» до «Утомленные солнцем-2: Цитадель», «Матильда» и «28 панфиловцев».

Михаил Сергеевич Трофименков

Кино / Прочее / Культура и искусство