– Вам не дано право оценивать действия военного командования, – вспылил майор.
– Товарищ майор, разрешите вопрос, – обратился к майору молодой капитан с интеллигентным лицом, сидевший на конце стола и с явным сочувствием ко мне наблюдавший эту сцену.
– Пожалуйста…
– Товарищ Константинов, – обратился ко мне капитан, – вам уже за 30 лет?…
– Да…
– Вы занимались когда либо спортом?…
– Очень мало и в ранней молодости…
– Каким именно?
– Водным спортом…
– И только?…
– Да…
– Товарищ майор, – обратился он к председателю, – я думаю, что едва ли здесь, что либо получится…
– Ничего справится – пробурчал майор.
– Товарищ майор, – снова заговорил я, – ведь я же забронирован за Институтом…
И в кратких словах я изложил ему суть дела.
– Все это может быть и так, – сказал майор, – но дело в том, что данная комиссия имеет право действовать самостоятельно, да и кроме того у меня нет сейчас на вас соответствующих бумаг. Они к нам не поступали. Через неделю вы должны явиться в школу и за эту неделю пусть ваш директор выяснит этот вопрос. Но вообще все должны идти сражаться! Отдайте ваш паспорт, вот вам удостоверение о мобилизации и направление в школу. Явитесь в нее 10 августа. На здоровье вы, конечно, не жалуетесь?…
Разговор был окончен.
Я вышел на улицу. Оставалась надежда, что в имевшийся семидневный срок эта нелепость будет исправлена. Но где то в глубине души росла уверенность непоправимости случившегося.
Глава 3.
В ОФИЦЕРСКОЙ ШКОЛЕ
1. «Помощь» майора
Я пришел домой усталый и разбитый. Меня снова окружила привычная обстановка. Полки с книгами, письменный стол; на нем корректура моей последней работы, не успевшей выйти до войны. Шкаф с рукописями лекций и архивные материалы.
Знакомая, привычная, уютная, но вместе с тем, и рабочая обстановка, необходимая для всякого работника напряженного умственного труда. Несколько научных книг и десятки статей были созданы в этих стенах.
Передо мной, несмотря на войну, благодаря моей редкой специальности, открывалась широкое поле деятельности. Я не любил советскую власть, считая ее антинародной, но любил свое дело – чувство, которое поймет всякий специалист. Это дело было, вместе с тем, единственной отрадой в подневольной жизни советского человека.
В моем распоряжении оставалась неделя. За этот промежуток времени я должен был развить максимум энергии, чтобы исправить явно нелепое решение «особо компетентной» военной комиссии.
Но и эта надежда рухнула самым неожиданным образом.
В первую же ночь, после посещения мною военного комиссариата, в моей квартире снова раздался звонок и мне снова была вручена повестка о явке к 8 часам следующего дня.
Когда я пришел в комиссариат, там еще почти никого не было. Дежурный, проверив мои бумаги, сообщил мне:
– Видите ли, со вчерашнего дня произошли некоторые перемены и вы направляетесь в такую же, но другую школу; явиться вы должны туда не через неделю, а к 10 часам утра, сегодня. В случае опоздания, вы подлежите суду военного трибунала…
Все было слишком ясно. Я понял кто постарался за меня. Очевидно, мое поведение не понравилось председателю «особо компетентной» комиссии и он решил меня доконать.
2. В новой обстановке
Нас собралось в школе около трехсот человек. Научные работники, артисты, юристы, хозяйственники, учителя – группа интеллигентов, включающая самые разнообразные специальности, с весьма значительной прослойкой людей с высшим образованием.
Занятия сводились к бесконечным маршировкам и походам по улицам города, к изучению основных видов пехотного оружия и стрельбы из него; затем теория и практика штыкового боя, элементы тактики в пределах взвода и роты, военная топография и, разумеется, бесконечные политзанятия, без которых никогда и нигде нельзя обойтись.
День был построен так, чтобы люди не могли ни о чем подумать. В 6 с половиной утра – «подъем», в 7 с четвертью – завтрак, в 8 – начало занятий, в 12 – обед, затем час отдыха, снова занятия до 6 вечера, потом ужин, часы, так называемой, «самоподготовки» и в 10 с половиной часов вечера – отбой. И так каждый день.
Это расписание прерывалось какими-нибудь ночными походами и караульной службой в ближайших к школе районах города.
Так как среди нас были большей частью люди никогда не служившие в армии, то вполне понятно, что далеко не все из них смогли вынести этот, в достаточной степени, напряженный «рабочий день». Но отсева почти не было. Людей предпочитали держать в школьном госпитале, но не демобилизовывали, несмотря на их явную непригодность. С момента объявления войны медицинские комиссии почти никого не браковали, поэтому, в армию попадали элементы совершенно непригодные для несения строевой службы.
3. Комиссары нервничают
7 сентября начались налеты немецкой авиации на Ленинград.