Недостаток высококачественных ставен Деборы был только в том, что они были очень тяжёлыми и с острыми краями. Были необходимы толстые перчатки, или в случае с Чацким, одна перчатка уж точно. Не думаю что деньги сэкономленные на перчатках принесли ему пользу. Работал он намного усерднее чем ему положено, специально показывая мне что не такой уж он и инвалид и что моя помощь не очень-то ему и нужна.
В любом случае, мы всё установили и закрепили за сорок минут. Чацкий бросил последний взгляд на ставни, прикрывающие французские двери, выходящие в патио, и, очевидно удовлетворенный нашим выдающимся мастерством, поднял левую руку, чтобы смахнуть пот с бровей, поймав себя в самый последний момент прежде, чем он протаранил крюком свою щеку. Он горько засмеялся глядя на свой крюк.
"Всё никак не привыкну к этой штуке", пояснил он, качая головой, "Иногда просыпаюсь ночью от того, что несуществующие пальцы зудят".
Трудно было придумать что-нибудь умное или просто какое-либо приемлемое утешение в ответ на это. Никогда не читал ничего по поводу что нужно говорить человеку, который рассказывает как он чувствует свою ампутированную руку. Чацкий, казалось, почувствовал неловкость, и фыркнул.
"Ну, в общем", сказал он, "Старый мул ещё может полягаться". Мне показалось что он неудачно выбрал слова, так как у него не было левой ноги и его способность лягаться была под вопросом. Однако, я был рад видеть, что он выходит из своей депрессии, так что трудно было с ним не согласиться.
"Никто и не сомневается. Уверен ты справишься", поддержал его я.
"Угу, спасибо", не очень уверенно ответил он, "Во всяком случае, мне не нужно тебя убеждать в этом. У меня есть парочка знакомых старых друзей на Белтвэй. Они предложили работу в офисе, но…", и он пожал плечами.
"Да, ладно. Ты же не думаешь что сможешь вернуться к своей шпионской работе?"
"Это то, что я хорошо умею делать. Недавно я ведь был самым лучшим в этом деле".
"Может ты просто растерял свой адреналин".
"Может быть. Как насчёт пивка?"
"Спасибо, но мне было указание сверху достать бутилированной воды и лёд до того как наступит конец света".
"Ясно", сказал он, "Все боятся, что придется пить махито без льда".
"Одна из самых ужасных опасностей урагана", поддакнул я.
"Спасибо за помощь", попрощался он.
Когда я возвращался домой, движение на дороге стало, пожалуй, ещё хуже. Люди так неслись с драгоценными листами фанеры на крышах своих авто, словно они только что ограбили банк. Они были раздражены от напряжения, которое пережили стоя в очередях часами, боясь что кто-то может влезть без очереди или же гадая, останется ли что-нибудь для них, когда подойдёт их очередь.
Остальные же спешили занять своё место в тех же самых очередях и ненавидели тех, кто был в первых рядах и наверное уже купил последнюю батарейку во всей Флориде.
В целом, это была восхитительная смесь враждебности, гнева, и паранойи, и это должно было бы очень меня радовать. Но надежда на хорошее настроение исчезла, как только я сообразил что напеваю какую-то знакомую мелодию и не могу остановится. И когда я наконец узнал эту мелодию, вся радость праздничного вечера была разрушена.
Это была мелодия из моего сна.
Музыка, которая играла в моей голове вызывала чувство жара и пахла чем-то горелым. Это была простая, повторяющаяся, не сильно цепляющая мелодия, но напевая её про себя, проезжая по Саут Дикси Хайвэй, я чувствовал себя уютно от этих повторяющихся нот, будто это была колыбельная, которую мне пела мама.
И я по-прежнему не понимал, что всё это значит.
Я был уверен, что независимо от того, что приключилось с моим подсознанием, причина была простой, логичной и понятной. С другой стороны, я не мог придумать никакой простой, логичной и понятной причины того что я во сне слышу музыку и ощущаю жар на лице.
Мой телефон завибрировал и, так как движение на дороге замедлилось, я ответил на звонок.
"Декстер", просипела Рита, и я едва узнал её голос. Она говорила таким потерянным и разбитым голосом, "Коди и Астор. Они пропали".