— Крова и стола тебе мало? Хочешь жалованье? Сразу видно
— По рукам, — решившись, тряхнул головой реалист и пожал стальную ладонь синьора Дьяболини.
Клюнуло!
Условия службы у нового «итальянского мальчика» были такие: без особого разрешения из циркового шатра ни ногой; квартировать в бывшей Петуховой каморке; жалованье пойдет после того, как окончится учеба.
В первую ночь Ластик почти не спал, всё ворочался на тощей подстилке, положенной прямо на пол, и тосковал по дому, по родному 21 веку. Даже поплакал, правда, совсем чуть-чуть, потому что фон Дорну себя жалеть стыдно.
А наутро началась учеба.
Самым трудным оказался номер, который в выступлении маэстро исполнял роль разогрева, или, по-цирковому,
Ну, в момент вспышки пулей дунуть за кулису — это ладно. Для того есть тапочки на бесшумном ходу, да и униформисты заранее приоткрывают, а потом задвигают занавес. Ластик полчаса потренировался и стал поспевать не хуже Петуха.
Вот появление в коробке — это было ого-го.
Оказывается, ассистент поднимался наверх, где оркестранты, и прятался там за бортик. Как погаснет свет и маэстро прокричит
Однако выяснилось, что всему можно обучиться, если хороший учитель и если не трусить. Так, как учил Ластика маэстро, выходило не больно-то и страшно.
В первый день «итальянский мальчик» учился не бояться высоты: раз пятьдесят сиганул сверху в растянутую гимнастическую сетку. Это было, пожалуй, даже весело — когда немножко привык.
Назавтра снова прыгал, но теперь сетка была вдвое меньше.
На третий день Дьяболини натянул сетку совсем маленькую, размером аккурат с коробку. Сверху она казалась не больше спичечного коробка, но Ластик ни разу не промахнулся. А если б промахнулся — на то вокруг были разложены маты. Во второй половине дня маэстро их убрал, и ничего.
На четвертый день Ластик прыгал уже в коробку. Падать на хлопок оказалось куда приятней, чем на сетку. Из той вылетаешь, как мячик, — можно об арену удариться, а тут встаешь, как влитой, и почти совсем не больно, только в коленки отдает.
Потом тренировки стали ночными — нужно было прыгать из оркестра в темноте. То есть сначала-то Дьяболини подсвечивал лампой, потом перестал. Но коробка всегда стояла точь-в-точь на одном и том же месте, в десяти шагах от кулис и в двенадцати от краев арены.
На шестой день Ластик уже
Выступали и на седьмой день, и на восьмой, и на девятый.
По утрам Ластик учился у гимнаста Федора Парменыча Лампедузо гуттаперчевости, то есть сгибаться-разгибаться, кувыркаться через голову и ходить на руках. Потом готовился к работе на канате — ползал по натянутой веревке взад-вперед, цепляясь руками и ногами. Когда приноровился, стало получаться довольно шустро.
На атанде главное — трюк с прыжком, дальше можно было расслабиться. Всю остальную работу выполнял маг, Пьетро был только на подхвате: плащ принять — полотенце подать, в ладоши хлопнуть, поклониться, сверкнуть хромкобальтовой улыбкой.
Эффектные «чудеса» синьора Дьяболини на поверку вышли обычным надувательством, не очень-то и замысловатым.
Сидя в аквариуме, маэстро дышал через трубку, которая тянулась от маски, шла под водоотталкивающим трико и выходила концом через перчатку. Когда маг ерзал, «устраивался поудобнее», он открывал в дне аквариума потайной клапан и выпускал дыхательную трубку наружу. При этом нарочно раскачивал аквариум, чтобы вода пролилась через край — тогда не видно, что снизу тоже подтекает.
Фокус «в огне не горит» был устроен посложней, но не особенно. В стеклянном кубе с закопченными стенками внутри помещался цилиндр из очень тонкого и совершенно прозрачного огнеупорного стекла. Когда Дьяболини прыгал в куб, он оказывался внутри цилиндра. Служители действительно заливали внутрь куба бензин — все кроме одного, который лил в цилиндр подкрашенную воду, следя за тем, чтобы ее уровень совпадал с уровнем горючего.
Когда топливо загоралось, снаружи было не видно, что сердцевина куба огнем не охвачена.
Ну, а «птицей феникс» маэстро возносился благодаря прозрачному шнуру, который свисал из-под купола.