По лицу женщины, склонившейся над соседней могилой, Кройд понял, что это не галлюцинации и не индивидуальная шумовая ловушка, хотя последнее вряд ли показалось бы ему подарком судьбы. Швырнув на землю фиалки, он помчался назад. Из ближайшего видеофона-автомата позвонил Халиджу. Несмотря на то, что ему удалось вовремя вырваться из ловушки, в которую он попался возле ограбленной могилы, эффекты Дампера продолжали преследовать его с удвоенной прытью, поэтому в ожидании связи со Штабом спецподразделений борьбы с шумом он неверной рукой нацарапал записку, которую и сунул прямо под нос Халиджу. как только его физиономия появилась на экране. Записка гласила: «Могила моих родителей разграблена — из нее выкачали тишину. Прикажи немедленно восстановить порядок. Участок 87, аллея 202». Голова у Кройда разламывалась, непереваренный до конца завтрак подступал к горлу, ему казалось, что мир рушится и никакие специальные фильтры не спасут ни его самого, ни Халиджа, ни его хваленый Штаб.
На показанном Халиджем листочке был написан ответ: «Тишину на участках 60-100 пришлось выкачать. Восстановление невозможно».
«Неужели, — осмелился написать Кройд, — патроны, доставленные вчера, наполнены тишиной с этих участков?»
«Все без исключения, — ответил начальник штаба, бросив на него удивленный взгляд. — Жесточайший дефицит на тишину. Мы решили, что ради живых лучше слегка ущемить мертвых. Ведь и они в свое время обобрали своих потомков».
«А может, тишина в моем доме взята как раз с могилы моих родителей?»
Вместо того чтобы написать ответ, Халидж резко отвернулся, его погоны в последний раз ослепили Кройда, и экран погас.
Где-то совсем рядом взвыла бензопила. Снабженная зубьями размером в бивень мамонта цепь резанула его прямо по коленям, и он свалился на пол кабины. Ни один звук его больше не потревожил.
Ему не дано было узнать, что через несколько минут все кладбище Аболидо провалилось в Дамперову бездну. По сравнению с обрушившейся шумовой лавиной бешеный топот мчавшихся стремглав людей казался нежнейшей мелодией. Их бескровные лица сливались в одно пятно причудливой конфигурации.
За весь день никто не обратил внимания на тело директора Национальной библиотеки поэзии. Дверь в кабину видеофона-автомата была открыта, и кружившиеся в воздухе желтые листья падали на застывшее в страшной гримасе лицо Стапена Кройда.
Иван Варгов
Раковина за семь пиастров
С высоты птичьего полета Красное море кажется грязно-голубым, с зеленью отмелей в окаймлении солончаков. Заливы, протоки и лагуны глубоко врезаются в пустыню, и вот среди обилия воды как остров возникает город. Город не задымленный, без скользкого асфальта и тоскливого скрипа трамваев. Всё в нем бело, все залито светом, как сцена театра, а пыльный воздух обильно сдобрен ароматом снеди, готовящейся в многочисленных харчевнях. В центре короткие тени зданий прячутся под зонтиками их каменных сводов. В уютных открытых кафе мужская половина населения, развалившись в плетеных креслах, неторопливо попивает кофе. Прямо на улицах устроились с допотопными швейными машинками портные. Витрины фотоателье зазывающе пестрят снимками улыбающихся чернокожих красавиц. В основном это дочери племени шалюков, впрочем и сами шалюки, и уличные портные, и ароматные запахи будут потом, а пока наш самолет, снижаясь, резво несется навстречу немилосердной жаре, под крылом мелькают фешенебельные виллы с плоскими крышами вперемежку с полуразвалившимися — словно над ними пронесся ураган постройками, легковые машины, которые несутся куда-то прямо по пескам. Серебристая птица снижается слишком быстро, пассажиры морщатся от боли в ушах.
Посадка.
Стоит мне закрыть глаза, как я отчетливо вижу приземистые постройки аэропорта, пышные пальмы, лениво прохаживающегося вдоль посадочной полосы верблюда, очкастых и поголовно усатых таможенников, прилежно заполняющих многочисленные формуляры. Даже по прошествии стольких лет все это вспоминается живо и четко. То ли потому, что это было мое первое путешествие в Африку. То ли из-за раковины. Смущает же меня лишь противоречие между фотографической точностью всех подробностей и подсознательным желанием выкинуть из памяти эту историю — по возможности, навсегда.
Но позвольте по порядку.