Год 1941 был ранний, весна теплая, дожди все время. Хлеба обещали быть хорошими. Рано поднялись травы — конец июня, а сенокос вовсю. Все как один вышли в поле. На покос приехал даже восьмидесятилетний дедко Осип.
— Опять проклятый немец войну нам навязал! Война, как известно, никому не в радость. Да и затянуться она может надолго, — набивая самокрутку, утвердительно сказал Осип.
— А если германец победит, у его ведь вон какая сила? — тихо спросил дедко Комаров.
— Не мели ерунды! Да было ли такое, чтоб кто-то Россию победил? Вон у нас земли-то сколь! До зимы, пока тепло да сухо, может и покряхтит, а как наступят морозы… Оне не привычные к нашим морозам… Были уже не раз такие… Ладно, старики, говорить-то хорошо, да работать надо. Работа теперя вся на нас. Такие-то жары будут стоять, дак того и гляди хлеба поспевать станут, а на трактора да комбайны шибко надеяться не надо. Трактористов и комбайнеров на войну позабирали. А хлеб с нас государство вдвойне потребует, если немец Украину захватит.
Колхозная конная косилка то и дело выходила из строя, надо было срочно менять какие-то запчасти, а где их теперь возьмешь — война, не до сенокосилок. Зато испытанный дедовский метод— ручные косы-литовки — не подвел. Поздними вечерами почти в каждом дворе перестук: отбивают старики на наковальнях литовки.
Так прошел июль, к Ильину дню поспел ячмень. Я работала в поле и не думала готовиться к экзаменам. В город мне не хотелось.
Вечером после работы дома состоялся семейный совет. Я, со своей стороны, настаивала, что остаюсь в колхозе и поеду осенью на курсы трактористов. Родители были категорически против.
— Да какая из тебя трактористка! — рассудительно говорил отец. — Теперь война, запчастей к тракторам не будет! Их и в мирное время не было. Вон как раньше трактористы мучились — за всякой гаечкой-винтиком в Ляпунову в МТС гоняли. Всякими правдами-неправдами запчасти выбивали. Дак они мужики всё же… И механики всё же были, а теперь гиблое дело со всякими машинами. Тракторишко тебе дадут самый никудышный, разбитый — вот и майся с ним. И не заробишь ничего, а работу-то потребуют. А если ты на разных работах будешь, то после Октябрьской на лесозаготовки готовься — лес рубить, вон, в Надеждинск. Нет уж, как хочешь, езжай в город — учись. Сестре чем-нибудь поможешь — с троими осталась.
— Как Люба одна-то теперь будет жить с такой оравой, и помочь некому, — сказала мама и заплакала. — Знаю я, как остаться одной, в ту войну сама настрадалась! Отца-то пять годов почти дома не было. Нет уж, езжай!
Рано утром мама положила мне в котомку морковных пирожков, и я пошла. Загорелая до черноты, пропыленная, я с котомкой за плечами явилась в Ирбит. Назавтра сдавала первый экзамен по русскому языку письменно и получила отличную оценку.
Вечером Любе пришла от Михаила открытка: «Едем на запад. Проехали Москву. Скоро станция Малый Ярославец. Всем приветы». Открытка написана наспех.
Радио не выключали — слушали сводки Совинформбюро. Назавтра передали: «После ожесточенных боев наши войска оставили станцию Малый Ярославец». С тех пор сколько ни ждали — ни открытки, ни письма, никакой весточки от Михаила Власовича не было.
— Не знаю, уж что мне делать, ведь я осталась беременна, четвертый ребенок будет, а тут война, — поделилась со мной Люба своими горестями и заботами. — Когда, скоро ли она кончится, как мы будем одни-то, а вдруг к нам папа долго не приедет?
Известие о Любиной беременности меня поразило — я растерянно молчала и не находила слов. Что могла посоветовать семнадцатилетняя девчонка, совершенный профан в таких делах, тридцатилетней женщине…
На экзаменах мои мысли были далеки от учебы. Получила «3» по математике, остальные предметы сдала на «4». Меня зачислили на первый курс медицинского техникума. Я увидала свою фамилию в списке, но никакой радости не было. Мне почему-то стало безразлично, поступила я или нет. Хотелось одного — домой в деревню, на воздух, на полевые работы.
Всех поступивших пригласили на собрание. Объявили, что обучение платное, платить можно за весь учебный год сразу или по семестрам. Явка к 1 сентября. При себе иметь белый халат, физкультурную форму, спортивную обувь и рабочую одежду и обувь, так как придется весь сентябрь копать в колхозе картошку.
К осени я вернулась из родной деревни в Ирбит. Город был наводнен военными — проходила одна колонна, за ней другая. Колонны новобранцев были видны издалека — шли неуверенно, вразнобой.
Из разных концов города раздавались военные песни: то мелодичная «Катюша», за ней, словно громом нарастая, «Идет война народная…» перекликалась с бодрой, веселой «Мы врага встречаем просто — били, бьем и будем бить!». Сколько же их, этих военных? В сапогах, в обмотках, в шинелях, в касках, с котелком на поясе и вещмешком. Просто удивительно, что такой маленький городишко смог вместить столько народу.
Когда я заходила во двор с тяжелой котомкой, Феня вышла мне навстречу: