Лес вокруг был совсем другой, не такой, как вчера. Вместе с туманом и изморосью исчезла сказочная тайна, кедровые иголочки больше не переливались от сотни дождевых капелек, не шелестела вода по деревьям. Это утро звенело и искрилось, еще не поднявшееся солнце бросало шахматные тени на горы. Воздух был насыщен звуками и запахами. Он был такой плотный, что, казалось, его можно сжать в горсти.
Место своей вчерашней ночной стоянки они прошли на втором переходе. Прошли быстро, не останавливаясь. Юля только голову повернула, чуть сбавив шаг. Здесь тоже все изменилось. Напитавшийся водой ручей шумел, кедры на солнце загорались ярко-красным и оранжевым, в них не было вчерашней таинственности и настороженности. Поселившиеся здесь воспоминания попытались напомнить о себе — разговоры, хруст опавшей хвои под ногами, неприятный запах горелой обложки. Но все это скрылось за первым же поворотом. Юля привычно коснулась рукой придорожного камня и прибавила шаг, догоняя Петро.
Прощай, дневник! Извини, что так получилось.
Они спустились еще ниже, где их накрыл шум мчащегося поезда. Давнее землетрясение навалило поперек реки камни, но веселая вода и не думала останавливаться, она перепрыгнула преграду, каскадом обрушилась вниз и побежала дальше. Деревья глушили шум, но стоило из-за них выйти, как грохот наваливался всей силой.
— Стоим! — Петро в очередной раз посмотрел на часы.
Юля скинула рюкзак, пробежала по камешкам, присела на корточки.
Как же здесь было красиво! Вода переливалась и искрилась на солнце. Казалось, что она теплая, но на самом деле была ледяной. Она жалила руки, неприятной судорогой сводила пальцы. Юля смыла усталость с лица, сквозь ресницы прищуренных век покосилась на солнце. Робкое тепло грело замерзшие пальцы, и это было хорошо.
Она резко поднялась. Внезапно закружилась голова, река качнулась, стремительно приближаясь. Но Петро вовремя ухватил ее за рубашку, оттаскивая в сторону.
— Какого лешего тебя на Алтай потянуло! — недовольно буркнул он, и радость солнечного дня померкла.
Чем она отличается от всех этих «походников», чтобы он ей говорил такое?
Ткаченко уже склонился над рекой, широкими горстями черпал воду.
Подумаешь, какой путешественник нашелся! Палатку угробил, а туда же — ее по лесу ходить учит.
Ткаченко пил громко, заразительно. И Юле тоже захотелось так же склониться, и чтобы вода весело переливалась в горсти, чтобы ее было много, она лилась через край, брызгала в лицо.
Юля снова присела, секунду собиралась с силами, чтобы опустить руки в воду.
— Держи!
«Пиньк, пиньк», — запели быстрые капли. Перед собой Юля увидела сложенные ковшиком ладони, пальцы от холода покраснели. Солнце искрилось в плещущейся воде.
— Ну, чего ты? Пей!
Ткаченко качнул ладонями, выплескивая воду на камни и свои кроссовки. Ошарашенная Юля быстро опустила лицо. Солнце вспыхнуло в глазах и погасло.
— Еще?
От волнения она толком не смогла напиться, но все равно упрямо замотала головой. На что Петро усмехнулся и снова склонился к воде.
Неужели ему не холодно?
— Давай!
Он чуть наклонился, чтобы ей было удобней, и Юля стала пить. Ей казалось, что вода вкусная, напитанная травами и перезвонами сегодняшнего утра.
— Садись!
Петро скинул с себя ветровку, бросил на взгорок, а сам тут же сел на землю, не давая Юле возможности даже возразить, демонстративно отвернулся и стал смотреть на серо-голубую линию гор, на небо, на макушки кедров, тем самым разрешив Бочарниковой спокойно, без стеснения устроиться на его ветровке и сколько душе угодно сверлить взглядом его затылок. Что она и сделала — села и стала глядеть на него. Чтобы опять, в который раз за этот поход, убедиться, что не понимает Ткаченко. Вместе с этим осознанием пришло убеждение, что все, бывшее до этого, никакая не любовь. Все ее вычисления, построения таблиц совместимости по знакам Зодиака — все это было не то. Весь ее дневник оказался глупым и бесполезным, и правильно, что он сгорел. Туда ему и дорога, в костер.
От этой мысли стало грустно. Юля потупилась, вспомнила, что в рюкзаке у нее лежит кружка, и можно было не морозить руки, а спокойно пить «со всеми удобствами». Там же в рюкзаке лежит пенка, поэтому ни в чьей помощи она, Юля Бочарникова, не нуждается. Без чужой ветровки обойдется.
Юля встала, поправила сбившуюся штанину, спрятала шнурок на ботинке, этим жестом как бы отрезая все, что было раньше, от себя сегодняшней.
Монотонная ходьба прогнала из головы ненужные мысли. Солнце поднялось, идти стало тяжелее. И только смутное ощущение чего-то недосказанного заставляло вздыхать и внимательней вглядываться в упрямый затылок идущего впереди Петро.
— Стоим! — услышала Юля привычное. Ткаченко странно дернул ногой, присел на кочку.
Юля потянула с плеч рюкзак. Вроде бы ничего не несет, а спину уже ломит, Петро же ни разу не предложил свою помощь. Как ветровки на землю бросать, так он готов, а взять рюкзак…
Петро возился со шнурками. Юля достала шоколадку. Хорошо бы сейчас чайку, но с их суровым руководителем вряд ли это получится. Разведение костра отнимет полчаса драгоценного времени.