которые попросту лучше твоих.
Я на карте отмечу то место,
где цедры полно и танцуют,
твои обнаженные жены.
Ты их забери, чтобы землю мою не топтали святую,
чтоб цедру не мяли ведь я с нею играю
и ей поклоняюсь, ее и варю.
Варю, а затем в вино подливаю
и с Богом на пару тебе продаю.
Надеюсь тебе это зелье по вкусу.
И строго не стоит нас с братом судить,
мы правда не знали, что цедра пропитана ядом…
В гробу такой жалкий…
Укутанный бархатным, глупым нарядом,
прости нас дружочек,
мы были не правы,
должны были раньше тебя напоить.
Последняя девушка на свете
Я не принцесса, я не королева,
запомни мама – я король.
Мое все то, что неизбежно сгорит,
под праведным дождем.
Мое все то, что я соткала из теплых севера ветров,
я их поймала, их ласкала,
пока ты целилась в меня,
но я последняя осталась, надежда я теперь твоя.
Меня ты вырастить сумела, сейчас забыто для чего,
а я как прежде собираю дома из лего…
Меня ломают, я не сдамся,
я сон трава, я твой дурман,
забудь меня, мой хриплый голос,
мой слабый волос,
что между рюмками упал,
во время жизни праздника пустого.
Я не пишу давно тебе,
мне все равно, что у тебя на воле там,
ведь я в тюрьме.
Построила ее не просто так,
а чтобы стать последней девушкой на свете,
а ты дурак на воле там,
твоя жена, сестра и дети,
и мать моя…
На нас летит звезда, горит огнем,
а я без страха наблюдаю,
за тем, как вы пытаетесь спастись,
и улыбаюсь,
ведь тут один король,
и он спасен…
Непенф
Ты непенф мой – лекарство от грусти…
Хотя я порой так рыдаю,
что стены не выдержать могут.
Все дело во мне, я совсем потерялась,
до встречи с тобой я не знала значение слова "любовь".
Но теперь я все знаю…
Не слышу других и увидеть не в силах,
за теми домами, что рушиться будут,
тебя я теряю, когда мы в порыве страстей неизбежных,
ревниво в глаза вставим два изумруда.
Я так бесконечно ошиблась при встрече,
не выдала сразу признания,
что не могу я, малыш мой,
тебя потерять не могу…
Ты таблетка моя, что должна ежедневно меня баловать.
Проходить через тело, сквозь слабое сердце,
так резко ломать, чтоб потом починить,
и чистые вены, вокруг батареи ночами сушить.
Ты так незаметно ко мне подлетел.
Но где твои крылья?
Их нету уже и не будет…
Ведь если отдам я тебе их ты в небо,
быть может, обратно захочешь,
а я не позволю…
Ведь я твое небо, забудь ты мой мальчик
навеки про волю…
Все умрут, а я останусь
Все умрут, а я останусь…
Сок лимонный я волью в свои глаза,
чтобы не видеть страха истощенного,
чтобы не знать, что на твоих устах,
застыли две молитвы
и увядает бабочки пыльца.
Останусь я над морем праведным гореть,
с желанием напиться вдоволь,
не видеть гор и только солнце так бестолково,
нам станцует и рай покажет…
Мне Буда истину на ушко, так нежно пел,
а мне плевать!
Я даже слушать не желаю про Нирвану,
я телом всем прильну к экрану,
желая там найти ответы о том,
что пели мне поэты,
на утро после майских гроз.
Я не останусь, но умру,
а может не умру, не знаю…
Я в вечности хочу тонуть,
и ей я бесконечно каюсь,
под звездным небом и луной,
в слезах от первой чистой боли,
простите розы моё горе и Богородице несите,
обиду на подносе битом…
Я найду тебе могилу поукромней.
Я найду тебе могилу поукромней милый,
Только сообщить о смерти не забудь.
Не забудь на чердаке плоды гнилые,
Затолкай мне их поглубже в грудь.
Верен ли тебе твой ангел молчаливый?
Думаю сейчас лишь демоны верны.
Ну тогда я демон твой ревнивый,
Демон, что приплыл из глубины.
Почему ты все еще не в красной книге?
Ты ведь редкий и опасный вид…
Расскажи, прошу, о верхом бриге,
Что доныне в нежном море спит.
Я на дне поодаль проплывала,
Но тебя заметить так и не смогла.
Не плыла, клянусь, я утопала,
В сладкой луже красного вина.
Но тебя спасти я постараюсь,
Я для этого на землю и пришла.
Чтобы дьявол, с коим за тебя сражаюсь,
Ни за что не сжег тебя дотла.
Крокодилы в твоей кровати
Разлей вино вокруг пустой могилы,
Чтоб полусладкими казались дни.
Лежат в твоей кровати крокодилы,
Они мечтают в мои вены заползти.
Не бей меня без видимой причины,
Зашей мне веки ради вечной темноты,
Познай мои бездонные глубины,
Познай природу чистой красоты.
В твоей кровати чувствую опасность,
Там пасти жадные преследуют меня,
Твоего тела и души вся безобразность,
Меня приманит медленно пьяня.
Скорми меня своим друзьям-пришельцам,
Раздень, укутай в крапивы ростки,
Продай меня глухим рабовладельцам,
Что будут так бессмысленно жестки.
Любовь и боль синонимами стали,
Когда в кровать ты хищников привёл.
Они всю ночь с моей душой играли,
На утро же восточный мак зацвёл.
Очень жаль
Я прочту Отче наш наизусть сидя в кресле,
прогнившем насквозь, неудобном, но вроде во имя
чего-то святого должна я терпеть, увядая и плача наигранно,
так истерично смеявшись над тиграми,
что меня рвали обиженно,
услышав от дрессировщика глупого,
что я им не мать вовсе, а кошка чужая,
мать саблезубого…
Твои я пределы мечтаний, пределы страданий точнее,
твой личный мучитель, больной кровопийца,
прости за глубокие, рваные раны,
я их зализать постараюсь, как можно быстрее.
Тот свет, что в окне, не похож он на солнце,
похож на сияние платья эскортницы,