Он вроде бы и ругался, наверное, злился, но внешне оставался очень спокойным, да и в глазах не читалось ничего такого. Поражен моим поведением, озадачен, но не более. Казалось, что он просто не умеет ругаться. По крайней мере, у меня создалось впечатление, что передо мной человек мягкий и неконфликтный. Я бы даже сказала, что из него запросто можно вить веревки.
— Мы здесь не гости, а пленники, — тяжело вздохнув, все же ответила я. Да, этот пожилой мужчина был для меня чужим, но я для него чужой не была, а потому не могла его игнорировать. — Почему я должна участвовать в этом? Хотите войти в империю? Ваше право, но я-то тут причем?
— Но ты станешь императрицей. Мы усилим нашу мощь, получим войска и расширим территорию. Твои дети будут жить совсем в другом мире. Это вынужденное соединение. Так мы избежим войны, которую никогда не выиграем. Так мы избежим всех будущих войн, — возвышенно произносил король Реверонга. И ведь он верил в свои слова.
— Мы не получим ничего, дорогой отец, — решила я спустить его на землю. — Мы отдадим наши территории, но ни у кого нет гарантий на то, что никогда не случится междоусобных войн. Я сяду рядом с императором, да, но наш род никогда не будет править. Наше имя рода прервется на мне.
— Мне не нравятся твои мысли, — недовольно покачал он головой. — Ты ведь была согласна…
— Я была не в себе. А может быть, я и сейчас не в себе. Простите, но я не помню того, какой я была. Однако я отлично понимаю, что сейчас мной пытаются играть, будто я безмозглая кукла. Еще раз повторюсь: хотите войти в империю? Ваше право, но я в этом участвовать не буду.
— Никогда я не видел в тебе непокорности. Ты многое пережила — ужасные вещи. Возможно, стоит отложить ненадолго этот брак, а тебе, дочь моя, показаться врачевателю. Женщин часто посещают недуги… — решил мужчина увильнуть, не давая мне четкого ответа, а я улыбнулась.
Почему-то не могла на него злиться. Будто он был добрым старым медведем, а я неразумной Машенькой, которая к нему попала.
— Кстати, о недугах. Вы не знаете, что это? — спустив платье ниже по плечам, я повернулась к мужчине спиной, чтобы показать ему татуировку.
— О Всевышний! — воскликнул отец, хватаясь за сердце. — Ты действительно убила повелителя Певерхьера!
— Я же сказала, — вздохнула я, пряча рисунок.
— Как ты могла пойти против своего дара? — шептал отец, а я медленно оборачивалась, чтобы увидеть его глаза, наполненные страхом. — Как ты могла самолично подписать себе смертный приговор?
Глава 14: Наивность — самая страшная болезнь после любопытства
Названый отец уже ушел, оставив меня наедине с грустными мыслями. Я стребовала с него обещание. Точнее, даже нет — клятву о том, что он никому не расскажет о моей татуировке. Кто бы знал, как сильно я сейчас жалела о том, что повелитель Певерхьера пал от моей руки. Слез не было — они просто не приходили. Ни криков, ни стенаний, ничего. Я просто сожалела, но не очень-то искренне. Нет, не о смерти этого животного, а о том, что сделала это сама.
После криков, шепота, скупых мужских слез я все-таки смогла выяснить самое главное: что означал этот рисунок. Я была права в том, что его не было ранее у Жасмин. Он появился только после того, как целитель нарушил законы магии. После того, как я убила живое существо.
Еще со времен, когда магия только-только появилась в этом мире, высшие маги — те, от кого пошли все последующие ветки, — установили законы, за нарушение которых их дети расплачивались смертью. Одним из таких законов была месть для Темного.
Темные маги были горячими, порывистыми, вспыльчивыми и нередко вступали в бои и зачинали бессмысленные войны. Чтобы усмирить их пыл, один из высших магов наложил на весь свой род проклятье. Не свершивший клятву постепенно сходил с ума, а потом и вовсе умирал. Так их заставляли обдумывать свои поступки наперед.
На целителей тоже было наложено проклятье, подобное этому. Целители были созданы ради мира в равновесие Темным, чтобы нести блага, но нередко пользовались своим даром в корыстных целях. Убивали, используя магию, чтобы получить выгоду — материальную или какую-то другую — именно для себя.
Чтобы навести детей своих на истинный путь, высший маг проклял свой род. Каждый, кто использовал целительную магию для того, чтобы лишить жизни, получал на спину несмываемое чернильное клеймо. Вид цветка рассказывал всем и каждому о том, ради чего было совершено убийство. Как ни странно, Жасмин означал не месть, нет. Он означал свободу.
Чем больше маг убивал, тем больше цветков ложилось ему на кожу чернильными пятнами. Если клеймо убийцы замечали, то такого человека нередко осыпали презрением. Могли запросто вылить помои, избить прямо на улице или совершить самосуд. Но страшным было не это. Узор можно спрятать под одеждой, тогда как проклятье впивалось именно в тело, в разум отступника.