В этот день Мадзоти не стала атаковать отряд Маты, и даже, более того, разведчики доложили гегемону, что армия Дасу отступила на полмили, оставив свободным пространство вокруг холма.
Перед самым рассветом ветер донес до лагеря женские голоса и разбудил спавшего в палатке Мату.
Мата стоял перед своей палаткой, не обращая внимания на снегопад, и вскоре его лицо стало влажным от растаявших снежинок. Вскоре на вершину выехал и Рато Миро:
– Гегемон, это женщины Кокру с песнями поднимаются по склону холма. Хоть их и не сопровождают солдаты, они могут оказаться шпионами Дасу.
Теперь Мата услышал и мужские голоса, подхватившие старую народную песню, известную в Кокру каждому ребенку.
– Сколько наших солдат уже сдались Куни, если их голоса звучат так громко? – спросил Мата Цзинду.
– Так поют вовсе не пленники, – после некоторых колебаний ответил Рато. – Это наши солдаты.
Ошеломленный, Мата окинул взглядом лагерь и увидел, как в предутренней мгле из палаток выходят солдаты: кто-то спросонья тер глаза, кто-то пел, но были и такие, кто плакал, не скрывая слез.
– Женщины так поют уже несколько часов, – сказал Рато Миро. – Командиры приказали солдатам залепить уши воском, но они не подчинились. Многие даже спустились вниз, в надежде узнать от них что-нибудь о своих семьях.
Мата молча слушал адъютанта, и Рато предложил:
– Быть может, нам следует пойти в атаку? – спросил. – Этот тактический ход Куни Гару достоин всяческого презрения.
Мата покачал головой:
– Боюсь, слишком поздно: Куни забрал сердца наших солдат.
Когда он вернулся в палатку, Мира продолжала вышивать.
Мата взглянул на ткань и увидел одну лишь черную линию, извивавшуюся на белом фоне и не имевшую конца. Перейти через край пялец стежки не могли и метались, как зверь в клетке.
– Мира, может, сыграешь что-нибудь? Я больше не вынесу этого пения.
Мира отложила в сторону вышивание, взяла в руки кокосовую лютню и ударила по струнам, а гегемон начал хлопать в ладоши и петь:
Дорожка слез пролегла по щекам Миры, глаза солдат, стоявших вокруг палатки, заблестели в свете факелов, и Рато поднял руку, чтобы смахнуть слезинку с ресниц.
А Мира тем временем запела под собственный аккомпанемент:
Мира замолчала, музыка стихла, но всем казалось, что песня продолжает звучать под завывания ветра.
– Куни всегда милосердно обращается с пленниками, – сказал ей Мата. – Когда окажешься у него, расскажи, как жестоко с тобой обращались, и о тебе позаботятся.
– Ты всех считаешь предателями, – с горечью заметила Мира, – но это не так.
По мере того как Мира говорила, ее голос становился все тише, и Мата, стоявший к ней спиной, повернулся, когда он превратился в шепот, он бросился к ней, но было уже поздно: клинок из рога крубена, который сжимали ее руки, глубоко вошел ей в сердце.
Вой Маты разнесся на мили и смешался с голосами мужчин и женщин Кокру, и все, кто его слышал, невольно содрогнулись.
Мата стер с лица горячие слезы и осторожно уложил тело Миры на землю.
– Рато, собери всех всадников, готовых последовать за мной. Мы прорвем окружение.
«Все как на Волчьей Лапе», – подумал Рато. Восемьсот всадников Кокру мчались вниз по склону горы, точно стая волков, и успели преодолеть половину расстояния до лагеря спящей армии Дасу, прежде чем была поднята тревога и солдаты короля Куни попытались их остановить.
Рато чувствовал, как его охватывает хорошо знакомая жажда битвы: больше не чувствовалось ни холода, ни страха, ни голода. Отчаяние исчезло, ему на смену пришла радость – он снова скакал бок о бок со своим господином, величайшим воином из всех, что когда-либо сражались на островах Дара.