Оказалось – давно, почти сразу же после моего отъезда. Сначала на агоре закричали, потом – по улицам шум пошел. Сперва Елену с Парисом кляли, потом подвигами дедов-прадедов хвалились (Персея Горгоноубийцу – и того не забыли!). А затем к Лариссе пошли – оружия требовать. Наши, аргосские, пошли, а следом из Тиринфа прибежали, из Лерны, из Трезен – отовсюду. Кто-то уже таблички завел, списки пишет – героев-добровольцев...
– На Трою! На Тро-о-ою-ю-ю-ю!
Вот вам и Золотой Век! Сами на Гекатомбу спешат! Хорошо еще, не Этолия здесь – криком дела не решаются.
– Дядя Диомед! Дядя Диомед! А ты меня под Трою возьмешь?
Волнуется Киантипп, на колеснице подпрыгивает. Ну, он-то ладно. Я в его годы тоже геройствовать рвался. Но остальные вроде как постарше будут!
Да-а, громко Кера прокричала! И, похоже, не только она...
– Капанид, стражу на улицу! Всех – по домам! Вежливо! Вежливо! Уговаривать! Но чтобы через час пусто было!
Чешет Сфенел свою репку, снова моргает – изумленно этак:
– А зачем, Тидид? Ведь Троя!.. Ты послушай, послушай!
Да чего тут слушать, Капанид? Или блеяния овечьего перед алтарем не слыхали? Овцы блеют – а жрецы ножик бронзовый вострят. Или каменный – как у моих куретов!..
Эге, уже не блеют! Поют!
И следом – дружно, в сотню голосов:
Капанид улыбается – доволен, простая душа, и Киантипп улыбается. Почему же мне невесело?
– Мантос! Нужно найти одну женщину. Жрицу...
– Э-э, ванакт Диомед! Зачем слова тратить, зачем объяснять? Сейчас привезем твою госпожу, оглянуться не успеешь, моргнуть не успеешь – госпожа Амикла здесь будет!
– Ты!.. Не смей! Просто найди ее и скажи... Нет, ничего не говори, просто найди. Я... Я сам!..
* * *
– Это по всей Ахайе, Тидид! – дядя Эвмел отложил в сторону папирусный свиток (аж с Кипра!), устало потер глаза. – Знаешь, такого никогда еще не случалось. Если начнется война – это будет первая всеахейская война. Может быть, Елена, сама того не желая, объединит нашу землю. Или погубит, не знаю... Но мы уже не останемся прежними...
Я пожал плечами. Меньше всего хотелось думать о войне. Если Мантос поспешит, он вернется скоро, очень скоро... Что я ей скажу? Про серебристый свет, про ветер над лесом? Про то, что все теперь будет иначе? А как – иначе? Наши обычаи несокрушимее Трои, будь она трижды...
– Дядя Эвмел, но ведь Троя тоже хочет войны!
Он усмехнулся тонкими бесцветными губами (эх, дядя, совсем ты плох стал!), худые пальцы ударили в столешницу:
– Там то же самое, мой мальчик. Азия против Европы! Это тоже впервые. Знаешь, недавно услыхал новое словечко – «варвары». Это те, чья речь нам непонятна: «вар-вар» – и все. Мы начинаем осознавать себя, Тидид! Вместо рода, племени, фратрии – народ, единый язык...
– Все это нужно живым! – перебил я. – Живым, дядя! Если мы погубим нашу молодежь под Троей, сами сгинем – кому к воронам собачьим будет нужен этот единый язык! Я не о поражении говорю. Но иногда победы – хуже поражений!
Дядя не ответил. Нащупал палочку, с трудом привстал, зацепил локтем одну и табличек...
Тр-р-ресь!
– Ох, ты! Кентавр в посудной лавке! Представляешь, Тидид, я уже и наклоняться не могу. Надо кого-нибудь позвать...
– Не надо, я сам!
Табличка разбилась ровно на пять частей. Первая, вторая... пятая.
– О чем это дядя? – поразился я. – «Лигерон Пелид на Скиросе»? Какой еще Лигерон? Которого матушка на алтаре жарила?
А я-то думал, что все это – пьяные байки! Лигерон Ахилл – победитель Трои, Геракл – сегодня. И завтра. Но не послезавтра – помрет!
– Лигерон, сын Фетиды, – кивнул дядя Эвмел. – Сейчас о нем много говорят...
– Ну, как же! – подхватил я. – Тот, кто в пеленках воевать пойдет! С кормилицей на колеснице!
– Смешно, – согласился он. – А ты слыхал, мальчик, что такое Кронов Котел?
Еще одна байка? Я заранее улыбнулся...
– Ванакт!
Хвала богам, Мантос! К гарпиям всех этих Лигеронов!
– Ну, где она?
Темным было лицо старшего гетайра. Даже глаза потухли. Даже голос...
– Ее нет, ванакт!
– В храме нет? – не понял я. – Ну, так...
– Нет ее, – еле слышно проговорил курет. – Ее больше нет, родич...
Уродливый кривоногий коротышка не стоял – висел, сжатый ручищами гетайров. Намазанное охрой лицо кривилось ужасом, в глазах... Ничего не было в его глазах – пусто.
– Тебе лучше сказать, Стрепсиад, – вздохнул я. – Может, тогда я убью тебя сразу...