Как будто не знает, что я поклялась никогда не касаться его судьбы. И не следить за его перемещениями…
Ну… вру. Поклялась, конечно. Да на вещий роток не накинешь платок. Только в мешок с головой. Или в карцер Храма Истины, отстойник для пророков.
Ни одна уважающая себя пифия не примирилась бы с такой непредсказуемостью, как судьба Дика. Тысячи раз я пыталась проникнуть в его будущее и отступала: его жизнь оказалась непроницаемой. То ли тьма тьмущая, то ли свет слепящий – не понять. Невыносимая жгучая слепота. Каждый раз, когда я пыталась развернуть клубок его жизни, он превращался в зияющую пустоту, словно и не было на свете такого человека, как Дик.
Можно было коснуться друга только здесь и сейчас, если он позволял.
И я почуяла, как, слегка пошатываясь от усталости, Дик идет по пыльной дороге к северной заставе. Увидела нежно окрашенное зарей небо над шпилями Гарса, пустынный тракт с щеточкой придорожного репейника. Наблюдала, как поднимается пыль под ногами и как лениво преграждают ему путь двое стражников с сонными лицами – слишком рано, ворота Гарса еще закрыты.
Здесь и сейчас – только так я могла коснуться друга. И никогда – в будущем. И это неведение страшно раздражало.
А если… впасть в транс здесь и сейчас?
Стражники уже что-то спрашивали у Дика. К ним подходили еще двое.
Легкое давление. И мир сразу опустел, сжался, зачерствел, оброс камнем, превратился в каземат Храма Истины, где я то ли отбывала наказание, то ли приходила в себя после вчерашнего пророчества.
В углу зашебуршала мышь. Скоро она умрет, и смерть ее будет серой и полосатой. Я отвела взгляд от грызуна, увлеченно копошащегося в миске: еще не хватало почуять, как кошачьи когти раздирают брюшко, словно мое собственное, как вонзаются в хребет острые клыки…
Без разницы, чьей судьбе внимать: человека или мыши. Боль и ужас не делают различий. Наверное, поэтому мои волосы с детства белые, как у старухи.
Заскрежетал замок. Мышь юркнула в щель между камнями.
Дверь открылась, но тут же закупорилась пухлой пробкой: сам Правитель, бледный, как невыспавшаяся моль, пожаловал дослушать вчерашнее пророчество и высказать претензии, что я оставила его без фаворитки.
Я склонилась было в поклоне, но вдруг мое тело словно вспороло десятком клинков, разодрало жгучей болью. Ну не могут у какого-то паршивого кота быть такие длинные когти! Или это не мышь умирает, а снова я?
– Ди-и-ик! – захрипела я и сама же удивилась: «Почему – Дик?»
Правитель шарахнулся. Пытаясь удержаться на ногах, я вцепилась в его одежду, потянула на себя. Полузадушенный собственным плашом толстяк рухнул.
Из Храма Истины меня выдворили без почестей. С напутствием из уст багрового от гнева толстяка:
– Чтоб я никогда больше не видел здесь эту ведьму! Неужели в Лиге больше нет пророчиц? Пусть пришлют другую! Она меня чуть не убила, олухи!
Тролль непроявленный! Ну, раз так…
– Чуть не убила?! Не огорчайся, Правитель. Уже скоро. Тебя съест за обедом твой собственный сервиз!
Он так и застыл с распахнутым зевом, но я уже мчалась в конюшню: толстяк с душой тролля мог и казнить на месте, без предупреждений.
Никто не мог препятствовать жрице служить Истине, но ссорить Лигу с правителем Гарса из-за моей особы не входило в мои планы, и мне больше ничего не оставалось, как отправиться через весь город в убежище Лиги – древнюю крепость, возвышавшуюся над крутым берегом реки на значительном отдалении от остальных строений.
Но прежде чем из одних стен перебраться в другие, я хотела повидать Дика. Уже изнывала от нетерпения.
Молчание.
Пустота.
Впервые за два года мой друг не отозвался. Он должен уже давно быть в Гарсе – ворота полчаса как открылись. И я заметалась, закружилась по городу, как птица, потерявшая птенца.
В поисках Дика я объехала городские стены, начиная с северной заставы. Стражники только пожимали плечами. Никто, похожий на юношу-северянина с льняными волосами, в травянистых одеждах наемника, в ворота не проходил. Ни в одни из семи ворот Гарса. Раннее утро стало поздним, а Дик не откликался на мои призывы.
К его непонятному отсутствию добавилась еще одна странность. У каждых из семи ворот меня поджидала нищенка столетней дряхлости. Одна и та же.