Вадим Костин выглядел счастливым, хотя на самом деле счастливым не был. Любовь к Берте и дочери оказалась не наградой, нашедшей его в зрелые годы, а настигшим наказанием за прошлое. Тайна, которую он хранил в себе, казалась ему непомерным грузом, а страх, что Берта все узнает и уйдет от него, заслонял радости позднего отцовства. «Если бы я был уверен, что она все правильно поймет! Я теперь знаю, зачем нужна семья, – думал он, – чтобы не так страшно было открывать ящик Пандоры». Даже размышляя о семейных «X-файлах», Костин оставался писателем.
И все-таки Берта узнала историю своей матери. Узнала, разбирая вещи Вадима и наткнувшись на небольшую книжицу под названием «Клубок сплетен». Раскрыв ее посередине, она начала читать и через некоторое время обнаружила, что очень многое ей уже знакомо. Берта не могла понять, слышала ли она что-то из этого в детстве в путаных и не очень ясных разговорах родных, или Лиля Сумарокова, обожающая воспоминания, нечто подобное уже рассказывала. Было ясно одно, что именно сейчас Берта, как никогда близко, подошла к той тайне, которая окружала ее мать.
– Лиля, я у Вадима нашла эту книжку, – Берта протянула собеседнице найденную книгу. Они с Сумароковой пили под березами чай и наблюдали, как маленькая Лиля пытается сесть на большой мячик.
– Надо же, сохранил… А мне божился, что сжег весь тираж, ну, кроме того, что уже успели купить. Впрочем, твой муж всегда был склонен к театральным жестам.
– А почему он его хотел сжечь?
– Беды много наделала его книжка. Видишь ли, он в своем романе описал нашу молодость. Ох, и зачем он это сделал?!
– Я прочитала немного. А под фамилией Мансурова он описал вас?
Покрасневшая Лиля испугалась:
– Господи, Берточка, это все давно позади, все забыто! Ты даже не забивай себе голову подобной ерундой… – Сумарокова в волнении достала из необъятной сумки сигареты. – Да, у нас был безумный роман, он просто преследовал меня. – В ее голосе послышались горделивые нотки, – но для меня на первом месте была работа, потом Георгий, а потом уже он. Я даже поначалу думала, что Вадим таким образом мне отомстил. Он же любил быть первым. И пользовался потрясающим успехом. Из-за него даже одна из наших сотрудниц покончила с жизнью.
При этих словах Берта отложила книжку и осторожно, боясь спугнуть сумароковские воспоминания, поинтересовалась:
– Даже так?!
– О да. Была у нас одна очень талантливая сотрудница. Отлично писала, если бы не умерла, всех бы нас за пояс заткнула. Но, к несчастью, влюбилась в Вадима. А знаете ли, Берточка, есть такие натуры, которые не любят, а душат. Не дружат, а опутывают цепями… И все это совершенно бескорыстно. Правда, от этого страдают в основном они. Кстати, Вадим тоже из таких, но у него к этому примешивается немного мужского бахвальства, – Сумарокова, которая бросила курить лет пять назад, с наслаждением затянулась сигаретой, – Костина вообще отличал необычный для тогдашнего советского человека образ мысли. Он, например, считал, что красивым позволительно гораздо больше, чем некрасивым. Или…
Пока Сумарокова с упоением обсуждала Костина, Берта сидела не шелохнувшись. Она боялась, что разговор о тех временах иссякнет, что Лиля отвлечется, испугается, и это помешает ей, Берте, узнать всю историю.
– Он никогда не спорил. Он просто забирал материал и уходил. Но он всегда был уверен, что напечатают. А какой фильм он снял. Рассказывали, Ростропович сам звонил, благодарил… Уж не знаю, правда ли это, может, Вадим все сам выдумал?
– А та история с вашей сотрудницей…
– Ах да. Понимаешь, Берта, она влюбилась. Влюбилась, как можно влюбиться только в Вадима…
При этих словах Сумароковой Берта, несмотря на напряжение, улыбнулась. Было очевидно, что то прошлое, такое красивое и мятежное, не отпускает Лилю.
– Понимаешь, она была очень молода. Впрочем, как все мы, но она… даже не знаю, как тебе сказать. Вот представь себе, женщина влюбляется, выходит замуж, рожает детей и полностью растворяется в этой своей жизни. Она исчезает для всех. Вроде она ходит, говорит, рассуждает. Но это не она, это он, ее муж. Она ходит за ним, говорит его словами, рассуждает как он. А потом муж умирает, – при этих словах Сумарокова характерно сложила руки на груди, – и как ты думаешь, что происходит с этой женщиной?
– Тоже умирает?