Вскрикнула и исчезла, не менее неожиданно, чем появилась. Ася не заметила никаких признаков начавшейся посадки, она растерянно искала глазами беличью шубку, что словно сквозь землю провалилась; искала, не разрешая себе подумать недоброе.
Из столбняка ее вывел голос молчавшего до сих пор господина.
— Знакомая твоя, что ли?
— Нет… но она…
— Она-то ловкая дама, да ты ворона. Доверили тебе…
— Где она? Где?!
Господин чуть заметно приподнял трость, как бы указывая направление в сторону выхода на площадь, а затем всем своим видом показал, что его это дело не касается.
Выскочив на площадь, Ася бросилась туда-сюда. Хотя уже начало смеркаться, ее зоркие глаза все отлично различали. Заметили они и беличью шубку возле заколоченного ларька. Ася очутилась у ларька, еле удерживая крик, но женщина как ни в чем не бывало спросила:
— Что ты, детка? — И развела руками, в которых не было никакой кошелки.
Ася опешила.
— Понимаете… вы куда?..
— Ступай, ступай… — оборвала ее женщина. — Видишь: спешу.
Какие-то новые нотки в ее голосе, что-то тревожное, мелькнувшее в лице в тот миг, когда Ася ее настигла, заставило не отступить. И потом… Почему она на площади, если ждала посадки?
Девочка крепко вцепилась в беличий рукав.
— Где хлеб? Он же чужой!
Рядом шумела, жила своей жизнью толкучка. Мимо ларька то и дело сновали люди, но все они, как определила в горячке Ася, имели разбойничий вид. Она не звала на помощь еще и потому, что из-под беличьей шапочки на нее глядели недоумевающие, невинные глаза.
— Господь с тобой, глупенькая. Пусти…
— Понимаете… — Тон, взятый женщиной, не давал Асе возможности отбросить деликатность. — Понимаете… вы случайно… нечаянно… — Наконец она выдохнула: — Обманывать грех!
— Дура! — взъярилась женщина, пытаясь стряхнуть Асю со своей руки. Видно, убоявшись скандала, она прошипела совсем тихо: — Дура… Почаще развешивай уши, выучат люди.
Трясясь от гнева, Ася намертво повисла на беличьем рукаве. Она ненавидела себя за то, что расчувствовалась, что и впрямь оказалась дурой, попавшейся на приманку, дурой, поверившей притворной ласке. Нет! Теперь уже она никогда никому не поверит. Все взрослые — обманщики!
— Ведьма! — Асе именно этим словом захотелось хлестнуть ту, кого она посчитала доброй феей. — Ведьма! Притворщица! Воровка!
Вырвавшись из Асиных рук, воровка с силой грохнула ее оземь. Беличий рукав выскользнул из сведенных морозом детских пальцев, в них остались лишь клочья серого пуха.
Час прощания
Как же были потрясены Варя и Андрей, когда, вернувшись в зал первого класса, не застали там Аси! У скамьи, где она раньше сидела, валялся развязанный кем-то рюкзак, белели разбросанные брошюрки. Громко плакала женщина с мальчиком на руках.
Выслушав невнятные объяснения господина, размахивающего тростью, Андрей и Варя кинулись на площадь. К Асе они подошли в тот миг, когда, брошенная оземь, потерявшая из виду беличью шубку, она пыталась подняться. Невыносимо болел локоть, но плакала Ася не столько от боли, сколько от обиды, от страшной мысли, что больше нельзя никому верить.
— Аська! — бросилась к ней Варя. — Расшиблась?
Трудно было что-либо толком понять в несвязном рассказе девочки.
— Ну, обманули, — пытается утешить ее Андрей. — Не все же на свете такие…
— Все! Все хороши! — Ася не говорит, а кричит, словно вознаграждая себя за молчание предшествующих дней. — И вы не лучше! Думаете, пойду в приют? Попробуйте — убегу!
Варя что-то шепнула девочке и отвела Андрея в сторону.
— Чего вы все от меня требуете? — почти в истерике дернулся Андрей. — Разве я могу остаться?
— Мы сами знаем: мужское дело — воевать, а не только читать газеты. Никто вас не удерживает.
Голос у Вари непривычно строгий. Андрей, приученный к тому, что Варя всегда лишь несмело советуется с ним, несколько уязвлен. Варя рассуждает, как… как равная! Андрей чуть было не срезает ее, и вдруг острое чувство стыда заставляет его опустить глаза. Он понимает, что до сих пор и не позволял ей держаться как равной. Он, можно сказать, солдат Красной Армии!
— Что же ты, Варя, советуешь? — пристыженно спрашивает Андрей. — И вообще, почему ты говоришь мне «вы»?
Обширную площадь пересекала группа красноармейцев. На ветру бился лоскут кумача, в сумерках совсем темный, скромный, суровый флаг отряда. Грозно звучали удары солдатских подошв об утоптанную мостовую. Андрей выпрямился, проводил взором тех, кто шел к эшелону, отправляющемуся на фронт.
Выпрямилась и Варя, она тоже не отрывала взгляда от тех, для кого ее руки изо дня в день готовили воинское обмундирование.
Когда последняя шеренга бойцов завернула за угол, Андрей вновь спросил:
— Так что же ты советуешь?
Варя не советует, а почти приказывает:
— Вы… — произнести «ты» она все-таки не сумела. — Вы, Андрей Игнатьевич, бейте Деникина и вместе с ним и всю эту Антанту. О нас не думайте, мы проживем. На фабрике же многие с детьми. Завтра, к примеру, начнет работать жена Дедусенко, не слышали такого? Партийный… Он на фронт, а она здесь, с ребенком…