Как правило, люди, пребывая в нормальном состоянии, вдруг внезапно падали посреди разговора, работы, церковной мессы, романтического свидания. Их начинала трясти лихорадка, жар был такой, что кровь спекалась в жилах. Агония длилась три дня, затем несчастные умирали в бреду, даже не в силах исповедоваться перед кончиной.
Бывало, что горячечная лихорадка длилась дольше и сопровождалась столь же нестерпимыми муками. Но и в том и в другом случае, за час до смерти, страдальцев пробивал обильный кровавый пот.
Миллионы людей, ложась спасть, гадали, проснутся ли они завтра в добром здравии. А по утрам ощупывали подмышки и пах: не появились ли бубоны – вздувшиеся и отвердевшие лимфатические узлы, страшные признаки чумы…
Самое ужасное заключалось в том, что человек узнавал о своем приговоре не раньше, чем за три-пять дней до мучительной кончины. А вирус «Черной смерти» между тем жил в его организме уже месяц, ничем себя не выдавая. И пораженные, но не подозревавшие об этом люди, за несколько недель до начала лихорадки успевали перезаразить своих жен и детей, мужей и родителей, просто собеседников, даже тех, кто всего лишь находился рядом – в церкви, на корриде, в массовых шествиях по случаю того или иного торжества.
Ведь, несмотря на то что вокруг была смерть и бесчисленные похороны, несмотря на всеобщий траур по умершим родственникам, люди назло «Черной смерти» старались жить обычной жизнью, не пропуская ни одного праздника, ни единого повода пировать и развлекаться.
Дон Педро и дон Хуан де Тенорио остановились, чтобы уступить дорогу телеге скорби. И, хотя оба уже давно привыкли к смерти, все-таки невольно отвернулись, устремив свои взгляды в серые воды Гвадалквивира.
Но что это? Дон Педро и дон Хуан содрогнулись… Святые угодники! Всюду, насколько хватало глаз, сквозь дымку тумана проступали очертания всплывших утопленников. Их было много, очень много.
– Пречистая Дева, святой Тельмо… – прошептал дон Педро.
– О Боже, – эхом отозвался де Тенорио. – Ты знаешь, кто это? Это евреи, которых убили на прошлой неделе…
Дон Хуан и сам не заметил, что обратился к инфанту на «ты», как когда-то в детстве.
– Вот нам и прибавилось работенки, – пробубнил один из могильщиков: телега, нагруженная покойниками, поравнялась с всадниками.
– Какого черта! – ворчливо отозвался другой «санитар смерти». – Пусть консехо нанимает лодочников с баграми.
– Ну и дурак же ты, Пабло, – бросил первый могильщик. – Ведь эти покойники, что плещутся в реке, – не чумные и не заразные. Чистенькие, можно сказать. Наконец-то мы поработаем спокойно, ничем не рискуя. И положим в карман хорошие денежки.
– Верно, Хосе! Как это я не сообразил! – закивал второй могильщик.
– Потому что дурак, – повторил Хосе.
Могильщики, или, как их прозвали в народе «санитары смерти», умирали один за другим. И тем не менее в городском совете – консехо – была длинная очередь из желающих заняться этим гибельным промыслом. Ведь консехо платил за каждого подобранного и сожженного мертвеца огромные по меркам бедного человека деньги. И «санитары смерти» рыскали по закоулкам города, стучались в жилища, заглядывали в портовые доки… Они словно «охотились» на мертвецов. Да, могильщики прекрасно понимали, что рано или поздно сожгут и их самих (скорее рано, чем поздно). Но зато каждый вечер, вплоть до того черного дня, когда их свалит с ног предсмертная лихорадка, в карманах звенели монеты! А это позволяло каждую ночь устраивать пиршества с девочками.
Хоть один день, да мой! А подхватить чуму можно было где угодно, как ни берегись.
– И давай-ка, Пабло, прибавим шагу. Надо поскорее сжечь наших покойничков и вернуться к реке. А то, чего доброго, сюда придут другие, – проговорил Хосе.
Телега быстрее загрохотала по камням.
Глава 5
Две недели кряду, вплоть до субботы накануне Пальмового воскресенья (великого праздника Въезда Христа в Иерусалим), в Севилье бушевали еврейские погромы, сопровождавшиеся грабежами, изнасилованиями, а главное – убийствами без разбора всех иудеев: мужчин и женщин, стариков и детей, раввинов и торговцев, богатых и бедных. Король Альфонсо XI, всегда стоявший на защите евреев, на сей раз не заступился за народ Израилев. У него было дело, можно сказать, всей его жизни.
Со своими верными рыцарями и отрядом арбалетчиков король стоял лагерем в устье Гвадалквивира в восьми часах верховой езды от Севильи. Альфонсо Справедливый готовился к решающему штурму хорошо укрепленного маврами Гибралтара – ключевого города-крепости мусульман, запиравшего морской путь из Средиземного моря в Атлантический океан.
Впрочем, еврейские погромы коснулись не только Севильи. Они прокатились волной по Испании и Португалии, Франции и Италии, то есть по тем странам, где евреи чувствовали себя наиболее вольготно. Они получили в этих землях разрешения не только на торговлю, но и на право быть врачами и юристами, чиновниками и судовладельцами. К тому же евреи всегда были отличными, дисциплинированными воинами и часто составляли, помимо рыцарства, основную ударную силу в христианских армиях многих государств.