— Нет, пожалуй. — Ранд хохотнул, но на его лице мелькнула тень подозрительности. — Ты-то на такое уж точно не способен. Единственное, что может выгнать тебя из дому, так это возможность попасть на вечеринку в Лондоне или полюбезничать с какой-нибудь птичкой, милой твоему сердцу.
Викарий, подумав, глубокомысленно изрек:
— Мне придется опросить всех и каждого в господском доме. Быть может, кто-то видел привидение — или того, кто выдает себя за привидение, — вчерашней ночью. — Глаза священнослужителя столкнулись с вызывающе глядящими на него глазами Силван и выдержали это противоборство. Показалось ей или он в самом деле обращался именно к ней, когда сказал:
— Надеюсь, мы еще вернемся к этому разговору.
— Как можно позже, — еле слышно прошептала Силван. А он уже выходил из комнаты, и сконфуженный Джеймс следовал за ним. Силван вовсе не хотелось отвечать на расспросы отца Доналда. У нее не было ни малейшего желания делиться с кем бы то ни было своими воспоминаниями о призраке. Она попробует сама разобраться в этой загадочной истории. И еще надо придумать, чем помочь Ранду… Ранд… Силван поглядела на него, вспомнив, как он оскорблял ее.
— Что за болван, — бросил Ранд, и голос его дрожал от гнева.
— Вы-то еще хуже, — резко отозвалась она, собираясь уходить.
Он поймал ее за руку.
— Что стряслось?
И у него еще хватает наглости спрашивать!
— Значит, я по казармам шляюсь? Как маркитантка или мародер, так вы считаете? — крикнула Силван, потеряв контроль над собой. Она понимала, что истинная леди не должна позволять себе повышать голос. Но этот странный дом с его странными обитателями, вся обстановка нервного напряжения, в которой Силван пребывала вот уже вторые сутки, а главное, сам этот мужчина заставили ее позабыть и приличные манеры, и обычное для нее здравомыслие. — Вы объявили, что я таскаюсь за солдатней!
— Это я со злости. — Ранд себя оправдывал и, кажется, был уверен, что она все поймет. И простит.
— Со злости? — Вот теперь Силван и сама разъярилась не на шутку. — Изволили гневаться, значит? А если вас что-то злит, вы, получается, вольны говорить все, что на ум взбредет, и никто не смей на вас обижаться, так? Вы все заранее себе прощаете и думаете, можно любые гадости творить, раз уж вы такой несчастный калека? — Она отшатнулась от него, словно ей и стоять-то рядом противно. — Да и чем это вы такой уж несчастный? Ноги не работают, верно. Но остальное-то в порядке.
— Есть кое-что похуже. Много хуже!
— Что же?
Но Ранд молчал. Как ему хотелось рассказать ей обо всем — о том, что мучило его как неотвязный кошмар, что не давало ему спать по ночам и заставляло буйствовать днем. Сегодняшний рассказ викария еще больше подтвердил его подозрения. Если это окажется правдой… Нет, он не должен вовлекать Силван в эту грязную историю.
Если бы Силван знала, какие мысли бродят в голове у Ранда, она бы, может, и простила его. Но она объясняла его молчание по-своему. Молчит, потому что сказать ему нечего. Ну, с Рандом-то все понятно, а вот священник… Ему откуда ее прошлое стало известно? Или и здесь несчастный калека постарался?
Она искоса взглянула на Ранда:
— А откуда ваш отец Доналд додумался о слухах на мой счет?
— Ну, он же наш духовный отец, — хмыкнул Ранд. — Кому и знать все сплетни, как не ему! Каждое словечко людской молвы до него доходит. Он, по-моему, вообще не спит, день и ночь готов слушать чужие пересуды. Вечно бродит по своим грешникам, да еще до того ловок, что застает их врасплох, как раз тогда, когда им особенно скверно. В итоге он самый осведомленный человек во всей округе.
— А про.., поцелуи он тоже дознался?
— Ну, нет, — успокоил ее Ранд. — Про это только Джасперу с Бетти известно, а они — люди надежные.
— И то хорошо, — вздохнула Силван. Она посмотрела на Ранда, и ему как-то не по себе стало от этого холодного взгляда.
— Знаете, сколько ветеранов Ватерлоо нищенствует сейчас на лондонских улицах? — негромко, словно разговаривая сама с собой, произнесла Силван. — Я подаю им милостыню.
Бывает, что они узнают меня. Иногда благодарят, но чаще проклинают. А вы сидите тут, в тепле и сытости, под вами — удобное кресло на колесах, вокруг вас суетится любящая родня, а вы исходите жалостью к себе.
Повернувшись на каблуках, она направилась к двери, но потом остановилась и вновь обернулась к нему.
— Мне жаль вас, лорд Ранд. Но моя жалость вряд ли вам понравится. Ваше семейство, если о чем и мечтает, так только о том, чтобы вам было хорошо, но даже если вы снова сможете ходить, лучше вы не станете. Вы так и останетесь малодушным трусом, которому страшно взглянуть в лицо жизни и достойно встретить ее испытания.