Да, Онуаву забыть будет не просто. Нам удалось довольно быстро войти в должное состояние. Я уверился, что магия, творимая нами, окажется действенной. Наше соитие сопровождалось опаляющей радостью. А радость — это сила, это и есть могучая энергия пола. Радость окрыляет, поднимает к небесам. На пике нашего взлета Верцингеторикс был избран главнокомандующим армией Галлии.
После завершения ритуала мы разошлись из рощи разными путями. Я поспешил вернуться в крепость, чтобы принять участие в торжествах в честь избрания Рикса и нашей будущей победы. Онуава вернулась в свой фургон и там ждала, когда Рикс пришлет за ней.
За пиршественным столом я оказался по одну сторону от Рикса, а Онуава — по другую. Галлы до тех пор кричали здравицы своему избранному вождю, пока само небо, казалось, не переполнилось его именем.
Я подвинулся к Котуату.
— Все голосовали? Кто был против?
— Литавикк с самого начала был «за», — охотно принялся рассказывать Котуат. — А те два князи, ну, из всадников, которых якобы убил Цезарь, вот они были «против», и держались почти до конца. А потом вдруг передумали! И проголосовали за Верцингеторикса. А потом опять передумали, но было уже поздно. Его провозгласили командующим.
— И что теперь? Они со своими людьми останутся с нами?
— Да. Но я тебе прямо скажу: мне не очень по нраву сражаться рядом людьми, которые то «за», то «против».
— А тебе и не придется, — заверил я Котуата. — Все будет как всегда: эдуи будут сражаться рядом с эдуями, а карнуты — с карнутами. Это сейчас мы составляем объединенную армию, но даже Верцингеторикс не сможет сделать нас одним племенем. — А про себя я подумал, что мои пророчества могут и не сбыться.
Дальнейшее уверило меня в том, что Рикс все спланировал заранее, еще до голосования. Он собрал пятнадцать тысяч всадников и сделал основную ставку на эту силу. Перед сражением лично проверил оружие и снаряжение десятков тысяч пеших воинов, которые должны были поддержать кавалерию. От тех кланов, преданность которых вызывала сомнения, он взял благородных заложников. А потом он произнес пламенную речь. Среди прочего он рассказал и о том, как сжег собственные города, лишь бы не дать им попасть в руки римлян. Наверное, даже я бы лучше не сказал о важности жертвы... хотя на самом деле его речь в большой степени была разработана мной.
Патрули по нескольку раз в день докладывали нам о действиях Цезаря.
— Цезарь понял, что наша кавалерия сильнее, — говорил мне Рикс. — Наши пятнадцать тысяч всадников не дают ему покоя. Он отправил офицеров через Рейн за германцами. А ты знаешь, что лошади у них никакие. Так вот, он приказал заменить их коней на лучших, отобрав их у своих же офицеров!
— Вот уж не думаю, что его офицерам это по нраву! — заметил я.
— Если бы я попробовал так действовать с галлами, они бы враз восстали. Интересно, как Цезарь умудряется держать своих людей в повиновении?
— Страхом. И уважением.
— И, наверное, еще любовью, — сказал Верцингеторикс, задумчиво прикрыв глаза. — Они же должны его любить...
— Твои люди тебя тоже любят.
— Кто-то любит, а кто-то — нет, Айнвар. От недавних врагов любви не дождешься.
На рассвете следующего дня лагерь разбудили звуки труб. Перед воротами Бибракте Рикс опять держал речь. Но даже его мощный голос могли слышать только передовые ряды, до задних рядов было не докричаться.
— Цезарь идет! — выкрикивал Рикс. — Его легионы идут к границам лингонов. А это значит, что он собрался в Провинцию за подкреплениями. Наша задача — не позволить ему! Мы выступим навстречу и, наконец, сокрушим его!
С трудом пробираясь через суету лагеря, я дошел до командного шатра. Рикс как раз вышел наружу. Я тут же спросил:
— У тебя есть вести о пленниках, которых держит Цезарь?
Он с удивлением посмотрел на меня; вряд ли он думал о пленниках вообще.
— Наверное, он таскает их с собой, — предположил он. — Эй, ты! — закричал он слуге. — Приведи моего вороного!
Рикс приказал выступать перед рассветом. Так часто поступал и Цезарь. Я не успел сходить в рощу, не успел пообщаться с Потусторонним, изучить знаки и знамения. Солнце еще не встало, а я уже был на лошади и скакал в облаке пыли, поднятой Верцингеториксом и другими воинами свободной Галлии. Они опять колотили оружием по щитам и распевали воинственные песни, чтобы разогреть кровь.
Когда мы поднялись на первый холм, я оглянулся. Землю позади покрывали шрамы от костров, повсюду торчали пни, оставшиеся от деревьев, срубленных на эти самые костры. Вся зелень была вытоптана, а молодая жизнь, совсем недавно тянувшаяся к небу, превратилась в море грязи, заваленное навозом и грудами мусора. Я вспомнил о том, что так же выглядела земля, когда гельветы стронулись с обжитых территорий в начале войны. Ни одно племя не хотело пропускать их, опасаясь такого же разрушения, которое я видел сейчас позади. Тогда некоторые племена просили защиты у Цезаря, стремясь не допустить разорения. Теперь армия Галлии разоряла землю, которую она хотела спасти от Цезаря. Таков лик войны, размышлял я.