— Я не понимаю тебя. Почему здесь так холодно? На Аниндаиса упала тень, и он увидел над собой огромную фигуру. Когти устремились вниз, разодрав ему грудь.
— Даже ума — и того нет, — молвила Старуха, повернувшись спиной к вопящей жертве. — Ах, Друсс, — прошептала она, опустившись на старый плетеный стул, — напрасно я не дала тебе умереть там, в Машрапуре.
Глава 6
Ровена открыла глаза. Мишанек сидел у ее постели в парадных доспехах из бронзы и золота, в шлеме с красным гребнем и покрытыми эмалью лицевыми щитками, в панцире с символическими узорами.
— Какой ты красивый, — сонно сказала она.
— Это ты у меня красавица. Она потерла глаза и села.
— Зачем ты надел эти доспехи? Они не так прочны, как твой старый железный панцирь.
— Это поднимет ребятам дух. — Мишанек поцеловал жену в ладонь и направился к двери. На пороге остановился и сказал, не оглянувшись: — Я оставил для тебя кое-что в моем кабинете. Завернуто в бархат. — И ушел.
Вскоре появился Пудри, неся на подносе три медовые лепешки и кубок с яблочным соком.
— Хозяин сегодня великолепен, — сказал он, и Ровена прочла грусть на его лице.
— Что с тобой, Пудри?
— Не люблю, когда люди воюют. Столько крови, столько боли. А еще хуже, когда надобность в сражении давно отпала. Нынче люди будут умирать ни за что ни про что. Жизни их будут гаснуть, словно свечи в полночь — а чего ради? И хоть бы этим дело кончилось — так ведь нет. Когда Горбен соберется с силами, он нанесет ответный удар по Наашану. Суета сует! Быть может, мне не дано этого понять потому, что я евнух.
— Ты прекрасно все понимаешь. Скажи, я была хорошей пророчицей?
— Об этом меня не спрашивай. Это было давно и быльем поросло.
— Мишанек велел тебе не говорить со мной об этом? Пудри угрюмо кивнул
— Он сделал это из любви к тебе. Твой Дар чуть не убил тебя, и Мишанек не хотел, чтобы ты опять страдала. Твоя ванна готова. Такая горячая, что пар идет, и я сыскал немного розового масла, чтобы подбавить в воду.
Час спустя Ровена, выйдя в сад, увидела, что окно в кабинете Мишанека открыто. Это был непорядок — там хранилось много бумаг, и сквозняк мог разбросать их по комнате. Она вошла в кабинет, закрыла окно и увидела на дубовом столе маленький пакет, обернутый, как и сказал Мишанек, в пурпурный бархат.
Ровена развернула ткань. Внутри оказалась деревянная шкатулка. Она подняла крышку и увидела простенькую, незатейливую брошь: мягкие медные нити, сплетенные вокруг лунного камня. У Ровены внезапно пересохло во рту. Разум говорил ей, что она видит эту брошь впервые, но где-то в глубине души прозвенел тревожный колокольчик, сказав ей: «Это мое!»
Правой рукой она медленно потянулась к брошке — и замерла, не коснувшись лунного камня. Отошла назад, села.
В комнату вошел Пудри.
— Ты носила ее, когда я впервые тебя увидел, — тихо сказал он.
Ровена молча кивнула. Пудри подошел и подал ей письмо, написанное твердым, четким почерком Мишанека.
Письмо выпало у нее из рук. Пудри коснулся легкой ладонью ее плеча.
— Возьми брошку, госпожа Она покачала головой.
— Он готовится к смерти.
— Да. И он просил меня уговорить тебя взять эту брошь Он очень этого желал. Не отказывай же ему!
— Хорошо, я возьму, — торжественно произнесла она, — но когда он умрет, я умру вместе с ним.
Друсс сидел в опустевшем лагере и смотрел, как штурмуют стену. С этого расстояния идущие на приступ казались букашками, взбирающимися по крохотным лесенкам. Он видел, как падают вниз тела, слышал звук боевых рогов, а порой ветер доносил до него пронзительные крики раненых.
Зибен был рядом с ним.